Страница 145 из 172
В глазах оперативника загорелся тот самый холодный, расчетливый и опасный огонь, с которым он шел на штурм кирпичного завода в Кунцево. Только теперь враг был куда страшнее кучки уголовников с карабинами. Враг носил синие погоны с васильковыми кантами и имел за спиной печать военного трибунала.
Вера подняла на него глаза, полные безнадежной тоски:
— Что ты сделаешь, Алеша? Это же госбезопасность. С ними нельзя воевать по закону. Дядя Коля… генерал Шестаков… я звонила ему днем из автомата. Знаешь, что он ответил? «Ничем помочь не могу, Вера. Время такое. Если вмешаюсь — самого под статью подведут». Родной брат отказался! Сказал, чтобы мы сушили сухари и не позорили фамилию! Против системы не попрешь, Платонов… Против нее нет оружия.
Алексей подошел к мольберту, провел пальцами по застывшим мазкам масляной краски. В голове криминалиста двадцать первого века уже выстраивалась четкая, математически выверенная цепочка причин и следствий:
— Система, Верочка, состоит из людей. Из мелких, завистливых, трусливых человечков, которые строчат доносы не ради мировой революции, а ради теплого профессорского кабинета и персональной надбавки в триста рублей. Настоящий враг — не МГБ. МГБ — это слепой топор. Им махнули, они и рубят. Наш враг — тот, кто вложил это топорище в руки Бородину.
Он резко повернулся к ней:
— Ты видела донос? Помнишь текст?
— Только первые абзацы… Мне секретарь ректората тайком показала, пока чекисты в архиве сидели, — Вера вытерла щеки платком, постепенно перенимая его ледяное спокойствие. Слезы высохли, уступая место прокурорской хватке. — Там очень специфические формулировки. Про применение строфантина вместо наперстянки при острой сердечной недостаточности. Про критику трудов академика Сперанского на последнем ученом совете. И про то, что отец якобы тормозил внедрение отечественных препаратов в пользу импортных аналогов.
— Это писал не парторг и не чекист, — прищурился Платонов. — Чекист не знает разницы между строфантином и наперстянкой. Это писал медик. Человек с кафедры твоего отца. Тот, кто сидел на ученых советах, дышал ему в затылок, завидовал авторитету и спал и видел, как займет его место заведующего. Кто у Шестакова первый зам?
— Доцент Бауэр… нет, Бауэр сам под подозрением из-за фамилии… — Вера на секунду задумалась, и глаза ее сузились: — Коренев! Доцент Аркадий Ильич Коренев! Он трижды проваливал защиту докторской диссертации, отец на ученом совете разнес его монографию в пух и прах, назвал шарлатанством и профанацией! Коренев тогда кричал на весь коридор, что найдет управу на «зажравшихся академических бар»!
— Вот мы и нашли нашего писателя, — Платонов решительно распахнул шкаф, достал гражданский драповый пиджак, проверил барабан верного нагана и загнал его в кобуру под мышкой. — Кляуза анонимная, говоришь? Печатная машинка «Ундервуд» с дефектной буквой «е»?
— Да…
— Отлично, — Алексей подошел к Вере, положил ладони ей на плечи и притянул к себе, заставляя смотреть прямо в глаза. — Запомни, Вера. Я дал слово, что мы пойдем вместе на все калибры. Я не отдам твоего отца этой своре. Даже если мне придется перевернуть кверху дном весь мединститут, вытрясти душу из этого Коренева и дойти до самого министра. Ты веришь мне?
Девушка замерла, вцепившись пальцами в его плечи. В ее взгляде сквозь пережитый ужас вспыхнула такая безоглядная, слепая и яростная вера, какой верят только перед решающей атакой:
— Верю, Алеша. Верю…
— Тогда сиди здесь. Дверь никому не открывать, кроме Грача и меня. А я пошел будить Костю. Ночь предстоит длинная, и к рассвету у нас в руках должны быть такие козыри, против которых спасует даже Лубянка.
Обитая толстым серым войлоком дверь захлопнулась мягко, отсекая тепло натопленной голландки и прерывистое, тяжелое дыхание уснувшей от бессилия Веры. На темной площадке второго этажа пахло остывающим самоваром и сыростью весенней оттепели, пробивавшейся сквозь рассохшиеся оконные рамы.
Платонов бесшумно сбежал по деревянным ступеням во двор, где под желтым кругом керосинового фонаря маячила приземистая фигура дяди Миши. Старый солдат стоял, привалившись плечом к бревенчатому столбу навеса, и при появлении старлея лишь чуть шевельнул широким рукавом нагольного полушубка, из-под которого тускло блеснули вороненые стволы старенькой тульской двустволки.
— Спит барышня-то? — негромко, простуженным шепотом спросил старик, не вынимая изо рта прогоревшей цигарки.
— Уснула, дядя Миша. Сморило ее начисто, — сыщик застегнул москвичку на все пуговицы, чувствуя, как мартовский сквозняк холодит разгоряченную шею. — Ворота держи на глухом засове. Если явятся чужие, хоть с ордером, хоть с мандатом на гербовой бумаге — внутрь не пускай, тяни время до последнего. Стучи кочергой в рельс у пожарного щита, поднимай соседей, пусть Паша в милицию звонит и требует Крида. А я до рассвета обернусь.
— Ты за двор не сомневайся, Алексей Григорьич, — старик с глухим хрустом переломил ружье, проверяя латунные донца патронов с крупной картечью. — Мы под Брусиловым не таких гостей принимали, а уж от этих чинуш в коверкотовых пальто как-нибудь отобьемся. Ступай спокойно, спасай доктора. Николай Петрович человек праведный, ему в тюрьме не место.
Сырая московская ночь встретила Платонова тихим шелестом падающего мокрого снега, мгновенно превращавшегося на булыжной мостовой в серую студенистую жижу. До Покровки сыщик добрался дворами, срезая углы через проходные арки и темные тупики, где пахло прелым сеном из сараев и чадом заводских котельных.
Флигель, в котором снимал комнату капитан Громов, утопал в густой тени вековых вязов. На втором этаже за выцветшей ситцевой занавеской горел ровный, немигающий свет. Алексей поднялся по железной пожарной лестнице, постучал условным милицейским кодом в стекло форточки и через полминуты уже перешагивал порог.
Костя встретил напарника во всеоружии: на столе дымилась эмалированная кружка с ядреным чайным чифирем, рядом лежал разобранный трофейный «Вальтер», смазанный свежим щелочным маслом, а сам разведчик, раздетый до тельняшки, остервенело драил бархоткой широкую пряжку командирского ремня. На широкой груди капитана еще белели полосы заживающих ожогов от лагерного железа, но держался он прямо, по-строевому, а в здоровом глазу играл привычный задорный огонек.