Страница 144 из 172
Глава 33
Снежная каша под ногами хлюпала тяжело, брызгая мутной жижей на начищенные яловые голенища. Платонов подошел к Вере медленно, стараясь не спугнуть ту странную, застывшую неподвижность, в которой девушка стояла под редкими каплями промозглого весеннего дождя.
Ее лицо, обычно такое живое и строгое, в желтом круге фонаря казалось вылепленным из серого гипса. Пальцы, сунутые в карманы форменного пальто, судорожно сжимали ткань, губы были плотно сжаты, а на воротнике из мокрой овчины таяли редкие колючие снежинки.
— Вера, — негромко позвал опер, осторожно коснувшись ее локтя. — Ты чего тут на ветру застыла? Простудишься в два счета. Пойдем ко мне, печка в Казенном с утра протоплена, чай согреем.
Она вздрогнула всем телом, словно очнувшись от тяжелого, вязкого сна, подняла на него глаза — и у Платонова внутри все похолодело.
В темных зрачках следовательницы, где еще недавно светилась гордая, насмешливая сила, плескался беспримесный, нечеловеческий ужас. Взгляд этот был сухим, без слез, какой бывает у людей, внезапно увидевших перед собой край глубокой могилы.
— Алеша… — выдохнула она одними побелевшими губами. Голос девушки сорвался на сиплый, едва слышный шепот: — Отца… Отца сегодня сняли с кафедры. Прямо посреди утренней лекции вошли двое в штатском… опечатали кабинет, забрали журналы наблюдений и личные карточки больных. Всех больных из клиники на Пироговке.
Платонов огляделся по сторонам.
Двор главного управления жил своей вечерней жизнью: у дежурки фыркали моторами оперативные фургоны, дежурные сержанты таскали охапки березовых поленьев, хлопали двери каптерок. Петровка тридцать восемь умела слушать чужие беды слишком чутко, и каждый лишний свидетель здесь мог стать свидетелем обвинения.
— Молчи, — жестко, но бережно приказал Алексей, обхватывая девушку за плечи. — Здесь ни слова. В машину, живо.
Через четверть часа они уже поднимались по скрипучим деревянным ступеням старого флигеля в Малом Казенном.
Тетя Паша, выглянувшая из кухни с пузатым медным чайником, глянула на побелевшую Веру, всплеснула руками и без единого вопроса юркнула обратно, поняв все без слов: через две минуты на пороге комнаты Платонова появился чугунный чайник с парящим липовым взваром, тарелка с черными сухарями и две чистые холщовые салфетки. Старуха лишь молча погладила девушку по мокрому пальто и тихо притворила за собой дубовую дверь на засов.
В каморке стояло густое, ласковое тепло. Голландка мерно потрескивала березовыми углями, бросая на мольберт с кремлевским закатом янтарные отсветы.
Платонов помог Вере снять мокрое от дождя пальто, усадил ее на венский стул у печки, накинул на плечи свой тяжелый шерстяной свитер и вложил в ее ледяные пальцы горячий граненый стакан в мельхиоровом подстаканнике.
— Пей, Верочка. Мелкими глотками. А теперь рассказывай всё по порядку, от первой до последней буквы. Кто приходил? Что предъявили?
Девушка сделала судорожный глоток, обжигая губы, и закрыла глаза. Стакан в ее руках мелко, жалобно звенел о металлический ободок:
— В два часа дня в ректорат Первого медицинского приехал нарочный из Особого сектора горкома партии. Привезли копию сигнала… Официальный донос на четырех страницах, отпечатанный на машинке «Ундервуд» с дефектной буквой «е». Копия ушла прямо в МГБ, лично подполковнику Бородину.
— В чем обвиняют профессора?
— Во всем… — Вера горько, сухо усмехнулась, и плечи ее под тяжелой шерстью свитера задрожали мелкой дрожью. — Вредительские методы лечения ответственных работников партийного и государственного аппарата. Умышленное затягивание сроков выздоровления ведущих инженеров Наркомата тяжелого машиностроения. Назначение сердечных гликозидов в дозировках, «подрывающих защитные силы советского организма». И самое страшное, Алеша… низкопоклонство перед буржуазной наукой. Вспомнили, что в двадцать восьмом году отец стажировался в клинике Шарите в Берлине и до тридцать седьмого переписывался с профессором Бюргером по поводу лечения коронарного атеросклероза.
Она опустила стакан на круглый стол, закрыла лицо руками — и плотина, которую эта железная, несгибаемая девушка держала в себе все эти бесконечные часы, рухнула.
Вера зарыдала.
Это не были слезы обиды или каприза — она плакала тяжело, беззвучно, задыхаясь от той раздирающей грудь муки, которая накатывает на сильного человека, столкнувшегося с бессмысленной, всепожирающей машиной государственного безумия. Ее тонкие пальцы впились в ткань платья, плечи сотрясались, а из горла вырывались короткие, рваные всхлипы:
— Он же святой человек, Алеша… Он в сорок первом в эвакогоспитале под бомбами сутками у операционного стола стоял, у него ноги распухали так, что сапоги разрезать приходилось! Он мальчишек с фронта вытаскивал, когда другие руками разводили! Какое вредительство⁈ Какое Шарите⁈ Он на себе новые сыворотки проверял, сердце посадил… А теперь… теперь его в Лефортово? На конвейер к этим палачам в шелковых галстуках⁈ Они же сломают его за три дня! Ему шестьдесят два года, у него стенокардия!
Платонов опустился перед ней на одно колено прямо на крашеные доски пола.
Он не стал говорить дежурных, глупых утешений вроде «все обойдется» или «разберутся». Он слишком хорошо знал из учебников истории своего времени, что в пятьдесят втором году на Лубянке не разбирались — там перемалывали кости в пыль, готовя грандиозный процесс над «убийцами в белых халатах».
Сыщик осторожно, властно отвел ее руки от лица, сжал ее мокрые от слез ладони в своих широких руках и заглянул прямо в заплаканные, расширенные от ужаса зрачки.
— Слушай меня, Вера. Слушай внимательно и запоминай каждое слово.
Его голос звучал низко, уверенно и ровно, разрезая комнатную тишину подобно острому хирургическому скальпелю:
— Твой отец жив. Он дома?
— Дома… — сквозь слезы прошептала она, часто хватая ртом воздух. — У него взяли подписку о невыезде до завтрашнего утра. Сказали: в десять ноль-ноль явиться на допрос в следственную часть на площади Дзержинского. Но мы оба знаем, что это значит… Из этих кабинетов в десять утра назад не возвращаются.
— Значит, у нас есть четырнадцать часов, — отчеканил Платонов, поднимаясь во весь рост.