Страница 131 из 172
Глава 30
Студеная мгла за порогом котельной встретила их диким, ревущим порывом низовой метели. После удушливого порохового чада и жара углей морозный воздух полоснул по обожженным легким сухим ледяным лезвием, выбивая дух.
Платонов пошатнулся, подволакивая ногу в глубоком замете. Костя на его спине висел тяжелой, бесформенной ношей; голова разведчика в драном полушубке безжизненно моталась на плече опера, обжигая щеку Алексея прерывистым, горячечным дыханием. Под ногами хрустел неровный наст, сквозь который сапоги то и дело проваливались в скрытые карстовые провалы и ржавую паутину заводской арматуры.
Каждый шаг давался старлею с глухим, сдавленным стоном. Левое разорванное предплечье дергало тупой, пульсирующей болью, словно в мясо по самую кость вогнали раскаленный железнодорожный костыль. Кровь сквозь пробитый рукав москвички сочилась наружу, мгновенно смерзаясь на ветру в жесткую, стеклянную корку, но разжать пальцы правой руки, удерживавшей Громова за пояс, Алексей не мог — выпусти напарника на снег, и поднять его во второй раз сил уже не хватит.
Они брели через бесконечное белое поле по направлению к Можайскому тракту.
Заводские трубы Шапошникова позади уже растворились в крутящемся снежном мареве, ориентиров не осталось вовсе, лишь далекий, едва слышный перестук колес на железнодорожной насыпи указывал сторону света. Ветер бил в лицо пригоршнями острой ледяной крупы, брови и ресницы Платонова обросли тяжелым колючим инеем. Сознание начинало мерно и монотонно сужаться до одного-единственного маятника: толчок правой ногой, выдох, подтянуть левую, не упасть, только не упасть в этот мягкий, предательский сугроб.
— Леха… брось ты меня к чертовой бабушке… — сквозь вой вьюги просипел на ухо Громов. Голос капитана был едва различим, слова путались в запекшихся губах: — Сам… сам уходи… Сюда урки на выстрелы… подтянутся… Брось, говорю, дурья твоя башка…
— Заткнись, Костя, — сквозь стиснутые до хруста зубы процедил Платонов, с трудом выдергивая ногу из очередной снежной ямы. — Я тебя… из немецкого тыла под Ковелем на горбу волок, а тут до шоссе полверсты осталось. Будешь вякать — прямо в канаву мордой суну остывать.
— Не волок ты меня под Ковелем… — хрипло, в бреду отозвался капитан, уткнувшись лбом в мокрый воротник опера. — Под Ковелем… другая рота была… Ты ж чужой, Леха… Откуда ж ты такой… взялся на мою шею…
Алексей промолчал, налегая грудью на стену ветра.
Когда силы были уже на исходе, а колени предательски задрожали, впереди сквозь белесую пелену вдруг блеснули два мутных, косых конуса желтоватого света. Следом за ними донесся надсадный, надрывный рев мощного многолитрового двигателя, перемалывающего снежную кашу на тракте.
Платонов собрал последние остатки воли, сделал три шатающихся шага вперед и вывалился из придорожного кювета прямо на обледенелое полотно шоссе.
Свет фар ударил по глазам ослепительной дугой. Тяжелый трехосный армейский «Студебекер» ленд-лизовской сборки с высоким фанерным кузовом под брезентом заюзил всеми шестью скатами, взметая веера снега; тормоза завизжали истошно, пронзительно, и массивная железная морда капота с белой пятиконечной звездой замерла в трех метрах от застывшего сыщика.
Дверца высокой кабины распахнулась, в морозный воздух вылетели клубы махорочного дыма, и на подножку спрыгнул коренастый сержант-шофер в нагольном полушубке и танковом шлеме, с монтировкой наперевес:
— Совсем ополоумели, черти полосатые⁈ Под скаты лезете, мать вашу в три перегиба! Я б вас сейчас в лепешку…
Сержант осекся на полуслове, разглядев в свете фар перекошенное, залитое пороховой копотью и кровью лицо Платонова, его окровавленный рукав и полуживого Громова, обвисшего на плечах товарища.
— Офицеры… — опешил водитель, опуская железяку. — Братцы, откуда ж вас таких вынесло?
— МУР, братишка, — Платонов с трудом разлепил замерзшие губы, предъявляя раскрытую красную книжку дрожащими пальцами. — Спецоперация в Кунцево. Человек умирает, ожоги тяжелые, кровь уходит. До Москвы дотянешь?
Шофер даже в удостоверение глядеть не стал — фронтовое братство понимало такие вещи быстрее любых уставов.
— Да какая Москва, командир, залазьте в кабину, живо! У меня «печка» шпарит на полную, саперы в Наро-Фоминске наладили! А ну, держи его под мышки, я за ноги подсоблю!
Вдвоем они втиснули стонущего Громова на широкое дерматиновое сиденье.
В кабине пахло бензином, горячим машинным маслом и жареным луком. Платонов рухнул рядом, прижимая напарника к своей груди, а сержант, рванув рычаг коробки передач, втопил педаль в пол. Тяжелый грузовик, ревя мотором, понесся сквозь метель в сторону Дорогомиловской заставы.
В ведомственный госпиталь на Петровке или в Первую градскую Платонов ехать наотрез отказался, невзирая на робкие уговоры водителя.
После предательства на Калитниковском кладбище и странных речей полковника Дронова верить казенным стенам было верхом легкомыслия. Если у Татарина имелись свои осведомители в милицейских кругах, появление изувеченного капитана в стационаре стало бы смертным приговором для обоих.
К четырем часам утра «Студебекер» притормозил в темном тупике у Покровских ворот.
Малый Казенный спал под шапками сугробов глубоким, беспробудным сном.
Дворник дядя Миша, разбуженный осторожным стуком в стекло своей каморки, лишь крякнул в бороду, увидав неподвижного Громова, но расспрашивать не стал — старый солдат Первой мировой по одному взгляду Платонова понял все без лишних слов. Старик молча помог доволочь стонущего капитана по узкой деревянной лестнице на второй этаж, внес в комнату, уложил на широкую железную койку и тут же метнулся на кухню: ставить ведра с водой на плиту да растапливать голландку березовыми полешками.
Через сорок минут в комнату, запыхавшись, вбежала Вера.
Она была в расстегнутом форменном пальто, поверх которого наспех накинула пуховый платок; щеки девушки пылали от бега по сугробам, а в руках она крепко сжимала небольшой плоский саквояж из черной кожи.
— Нашла… — выдохнула Шестакова, захлопывая за собой дверь и опускаясь на колени прямо возле койки. Пальцы ее лихорадочно расстегивали замки саквояжа: — Через знакомого военврача в госпитале Бурденко достала… Из лимита Главного военно-санитарного управления. Шесть ампул кристаллического пенициллина. Настоящий, американский, во флаконах под резиновой пробкой.
Она подняла глаза на Платонова и на миг замерла, побледнев: