Страница 132 из 172
— Алексей… Ты же сам весь в крови. Рука…
— Сначала Костя, — отрезал опер, присаживаясь рядом на корточки и подавая ножницы. — У него ожоги третьей степени на груди, железом пытали. Раны забиты гарью и ржавчиной, температура под сорок. Если сепсис начнется — до вечера не дотянет. Режь рубаху, Вера. Спирт вон в графине на подоконнике.
Следующие два часа превратили тихую каморку в Малом Казенном в прифронтовую операционную.
Под гудение раскаленной голландки и шипение кипящей в эмалированном тазу воды они срезали с капитана присохшие кровавые лохмотья. Вера, закусив губу до белизны, твердой рукой промывала обугленные полосы на широкой груди Громова спиртовым раствором, а Платонов держал напарника за плечи, когда тот, дергаясь от невыносимой боли, начинал метаться по простыням. Разведенный в дистиллированной воде белый порошок антибиотика вошел в вену капитана из тонкой стеклянной канюли шприца «Рекорд».
Лишь к рассвету, когда раны были обработаны стрептоцидом и затянуты тугими марлевыми бинтами, дыхание Громова выровнялось. Тяжелый, хриплый свист в груди уступил место глубокому, ровному сну.
Вера бессильно опустилась на венский стул у стола, уронив голову на скрещенные руки. Темные локоны ее растрепались, форменный китель был закапан кровью и йодом, но в осанке сквозило огромное, нечеловеческое облегчение.
— Теперь ты, Платонов, — глухо произнесла она, не поднимая головы, а затем решительно поднялась и шагнула к Алексею. — Садись к свету. И только попробуй сказать, что это пустяки. Рукав уже к ране присох, безумец.
Алексей послушно опустился на табурет.
Стягивать москвичку пришлось через зубы — шерсть намертво схватилась с запекшейся сукровицей. Вера бережно, стараясь не причинять лишней боли, отмочила ткань перекисью, сменила лопнувшие шелковые нити свежим швом, завязав аккуратные хирургические узелки, и наложила плотную давящую повязку.
Ее пальцы, прохладные и удивительно чуткие, задерживались на его плече чуть дольше, чем требовала медицинская необходимость. Когда она закончила и перевязала узел, лицо девушки оказалось в полувершке от его щеки.
— Зачем ты полез туда один, Алеша? — прошептала она, глядя ему в глаза с той горькой, любящей укоризной, от которой у него перехватило дыхание. — Ведь если бы ты остался там, в этих подвалах… Ты подумал, каково было бы мне? Нам всем на Петровке?
— Не мог я иначе, Вера, — тихо ответил Платонов, осторожно накрывая ее узкую ладонь своей широкой рукой. — Костя за меня в огонь не раздумывая шагнул бы. И за тебя тоже. Таких людей на произвол судьбы не бросают.
Она не отняла руки. Лишь прикрыла на миг глаза, прижавшись лбом к его здоровому плечу, и в тишине комнаты слышно было только, как за стеной тихо потрескивают дрова в печи да за окном шумит просыпающаяся Москва.
— Я пойду, — через несколько минут опомнилась Вера, отстраняясь и торопливо поправляя воротничок. — На Петровке развод в восемь ноль-ноль. Дронов ищет тебя с собаками, Крид держит круговую оборону в кабинете. Я скажу, что была в дежурной части на выезде по трупу Чижа. Буду прикрывать вас, сколько смогу. А ты сиди здесь. И береги его.
Она выскользнула за дверь легкой, неслышной тенью, оставив после себя едва уловимый запах ландышевого мыла и морозной свежести.
Платонов остался у постели раненого.
Усталость навалилась на него свинцовой плитой, веки слипались, но спать было нельзя. Опер пододвинул стул ближе к изголовью, положил наган на край тумбочки и прикрыл глаза, вслушиваясь в звуки за окном.
Около полудня Громов зашевелился.
Капитан тяжело, со стоном повернул перебинтованную голову к свету. Здоровый глаз разведчика приоткрылся, мутный взгляд долго блуждал по закопченному потолку с лепной розеткой, скользнул по холсту с видом заката на мольберте и наконец остановился на Платонове.
— Живой… — прохрипел Костя пересохшими, потрескавшимися губами. — Гляди-ка… не в раю. В раю таких кривых потолков не строят. Воды дай, старлей… В глотке словно кони ночевали.
Алексей приподнял голову напарника, поднес к губам эмалированную кружку со свежей водой. Капитан пил жадно, расплескивая капли на бинты, пока кружка не опустела до дна, затем с облегчением откинулся на подушку.
— Ну и потрепали меня эти волки, Леха… — Громов криво, через силу усмехнулся разбитыми губами. — Думал, всё. Приплыл капитан Громов. Они ж меня, гады, не просто били… Сабир самолично кочергой баловал. Всё выпытывал, откуда МУР про ячейку на Киевском узнал да кто ему в затылок дышит. Я молчал. Честное благородное слово, Леха, ни звука не выдавил. Только зубы сплевывал.
— Знаю, Костя. Спасибо тебе.
Капитан помолчал, разглядывая стоящий у стены мольберт, на котором золотистыми красками сиял отреставрированный московский кремлевский закат. Лицо разведчика стало неожиданно серьезным, на нем проступила глубокая, не похмельная и не горячечная трезвость.
— А я ведь знаю, Леха, — негромко, почти шепотом произнес Громов, в упор глядя на Платонова.
— Что знаешь? — насторожился Алексей.
— Про тебя знаю. Всё знаю.
Костя с трудом шевельнул забинтованной рукой, указав пальцем на картину:
— Справки навёл… Ты до Кенигсберга, старлей, кисть в руках лихо держал. А на фронте только матерные частушки на привалах орал да трофейный шнапс из фляжки глушил в три горла. И баб… баб ты других любил — горластых, сочных, из медсанбата, чтоб без всяких там стихов и романсов при луне. А стрелял… Стрелял ты лихо, да не так. Ты ж теперь бьешь навскидку, словно у тебя в глазу цейсовский прицел вмонтирован, а двигаешься… Чистый зверь. Никакой войсковой разведчик так не ходит, как ты в Кунцево по балкам скакал.
У Платонова внутри на мгновение все сжалось в тугой узел. Пальцы невольно коснулись рукояти нагана на тумбочке, но взгляд Громова оставался ясным и спокойным — в нем не было ни подозрения, ни вражды.
— Думаешь, я дурак, Платонов? — тихо продолжал капитан, кривя губы в теплой улыбке. — Ты другим стал. Будто прежнего Лёху закопали, а в его шкуру… кого-то совсем иного поселили. Мудрого. Страшного иногда. И бесконечно правильного.
Громов глубоко, с легким хрипом вздохнул: