Страница 93 из 101
Глава 52. Освобождение
Зайдя в галерею, вдыхаю теплый по сравнению с улицей воздух и грею замерзшие от волнения руки. Мои горе-охранники все время трутся рядом, но я хладнокровно направляюсь к кассам и склоняюсь перед первым окном.
— Здравствуйте! Можно мне билет на посещение? — вежливо обращаюсь к светленькой девушке.
— Вы? — она вскакивает со стула.
Мурашки проходятся табуном вдоль позвоночника от одного ее взгляда. Вселяющего в меня ужас и беспокойство. Что-то подобное я испытываю при просмотре фильмов ужасов. Будто неведомая сила внутри созревает. И она же устраивает ураган в груди.
— С вами все в порядке, Дания? — я хмурюсь, читаю имя с бейджа и смотрю в отражение.
Выгляжу я вполне обычно.
Вздрагиваю, будто от чужого взгляда, и ищу глазами камеру в какому-нибудь из углов. А когда нахожу, озираюсь по сторонам. Я была здесь на открытии, потом ещё пару раз, последний из которых, кажется, в прошлом году, когда посетителей ещё было не так много.
Ничего не поменялось.
— Я хотела бы посетить галерею! — достаю из кармана мятые деньги.
— Да вы что.… - кассир тянется к столу так, будто боится, что я на нее наброшусь. Прямо в узкую щель в стекле, словно привидение, проникну и сожру ее целиком.
Бесит.
— Вам билет не нужен!
— Да? — чувствую себя в психушке.
— Конечно. — тут же нажимает на кнопку.
На турникете загорается зеленая стрелка.
Я прохожу внутрь, не понимая, что здесь происходит.
Может быть, Загорский старший сообщил персоналу выставки, что переписал ее на меня? Тут же понимаю, что вряд ли. Не в его стиле сообщать о своих решениях простым работникам.
Мои охранники остаются позади, а я медленным шагом поднимаюсь по лестнице. С тем, как я двигаюсь, на стенах щелкают доводчики и загораются светильники, будто выставка уже закрыта и в залах нет ни одного посетителя.
Только камеры под потолком успокаивают.
Я разглядываю скульптуры с точечным холодным светом, гадая о том, неужели на открытии он был теплым? Все дело в том, что тогда работы ощущались совсем по-другому. Они вызывали спокойствие у меня внутри и располагали к себе, когда сейчас впечатление абсолютно обратное.
Отталкивающее.
Возможно, виной тому — ничего не могу с собой поделать — злость. Я злюсь на нее, потому что она не защитила своего сына и оказалась слишком слабой.
Я — другая.
Другая.
За окнами темнеет, но я перемещаюсь из зала в зал, замечая в конце длинной анфилады высокий портрет Юлии Загорской. Двигаюсь к нему, попутно фиксируя красные маячки видеокамер и разглядывая ее позу, прическу, наклон головы и точеную фигурку в белом платье, а когда подхожу, вскрикиваю от неожиданности.
Потому что у Юлии оказывается мое лицо…
Сомнений нет — это я.
— Боже! — сглатываю нервно и касаюсь пальцами масляного холста.
В голове шум, пульс разгоняется на максималках и… останавливается, а я падаю в бездну от пронизывающего ужаса.
— Красиво, правда? — слышится спокойное за спиной.
Я резко оборачиваюсь и осматриваю холеное лицо Бориса Сергеевича. Очки в золотой оправе поблескивают, волосы того же цвета, что и у Яра, но посеребренные у висков зачесаны назад. Деловой костюм выглядит дорого и представительно, туфли начищены до блеска.
Сжимаю кулаки, потому что такому бы точно поверили, что его сын сошел с ума. Поверили бы и закрыли Яра навсегда, лишив его хоккея и счастливой жизни.
— Красиво, — отвечаю, отворачиваясь и сохраняя полное спокойствие, хотя сердце колотится о ребра. — Но это не я…
— Ты. И это все твое… — проходится вдоль стены. — Тем самым я продлил Юле жизнь. Она сама меня к тебе привела. Позвала меня в Солнечногорск уже после смерти. Там я встретил тебя. Глазам своим сначала не поверил. Сходство колоссальное, это судьба.
— Вы придумали все. — пожимаю плечами и прячу ладони в карманы, чтобы мое волнение было не таким заметным. — Мы всего лишь схожего типажа. Волосы немного похожи, возможно, фигура, но я гораздо крупнее.
— Так мне даже больше нравится, — он холодно улыбается.
— Мы с ней разные. Это бред… — настаиваю небрежно.
— Вы — словно одно целое. Обе невероятно чистые душой…
— Я — нет.
— Обе любите теннис… — смотрит на меня снисходительно.
— Я — нет.
— Вам обеим нравится скульптура…
— Да с чего вы взяли? — я хохочу и озираюсь, ища камеру и в этом зале.
— Ее здесь нет. — низко произносит, но я делаю вид, что не понимаю, о чем он.
— Терпеть не могу скульптуру.
— И духи. — пожимает плечами. — Вспомни, как тебе понравились ее духи?
— Ужасный запах. — закатываю глаза. — Будто старухи…
— Молчать! — он неожиданно вскрикивает и подается вперед, но я остаюсь стоять на месте.
В его глазах одержимость.
— Лучше молчи. — поправляет лацканы пиджака.
— Я ведь все делала, чтобы вам угодить. Улыбалась, была тихой, умненькой и кроткой. Соглашалась с каждым вашим словом, занималась теннисом и говорила о скульптуре. На самом деле я все это терпеть не могу…
— Ты много себе позволяешь сегодня. — резко останавливает.
— А вам нравятся послушные? Такие, какой была она? — оборачиваюсь на портрет. — Женщина, которая выставляла из дома собственного ребёнка в угоду вашему больному воображению?
— Это он всегда был больным. Ребёнок, который домогался мате…
— Господи, заткнитесь! — не выдерживаю.
— Не разговаривай со мной так.
— А то что? — смеюсь. — Будете пичкать меня лекарствами, чтобы засунуть в психушку?
Он вдруг удивленно прищуривается.
— Он тебе сказал?
— Или выставите из дома?
— Проклятый щенок. — цедит сквозь зубы.
— Я сама уйду. — произношу холодно.
— Ты не сможешь. Такая же, как она. Ты и есть она.
— Бред! — смеюсь и резко подаюсь влево, когда он набрасывается с расстояния двух метров.
Уходя по касательной, роняю скульптуру в виде вазы.
Она рассыпается вдребезги.
Следом за ней валится другая.
— Что ты творишь? — Борис Сергеевич догоняет, но с каждой новой разбитой работой своей жены будто слабее становится. — Прекрати! — страшно нервничает. — Ненормальная.
— А вот ещё одна! — бросаю статуэтка прямо в портрет, который с грохотом падает на пол. — Вот!
— Ты больная… Идиотка! — он хватает меня за локоть и встряхивает так, что у меня звезды перед глазами летают. Весь мой азарт сходит на нет. Страшно до ватных ног становится.