Страница 92 из 101
— А ты совсем ничего о нем не знаешь? Так? — качает головой Эд. — Сделать тебе кофе к шаурме?
Я ещё раз поглядываю на машину с охраной и быстро соглашаюсь, уже окончательно забыв, зачем пришла. Так бывает — судьба приводит нас куда-то, но вектор меняется.
— Расскажите мне, Эд. То, что знаете. — Прошу, обжигая губы горячей жидкостью. — Пожалуйста…
— Не уверен, что Ярослав оценил бы.
— Я не скажу. Никогда ему не скажу. Обещаю.
— Зачем тебе это, девочка? — облокачивается на стойку. — Прошлое живет только, если вспоминать о нем, сфокусируйся на настоящем.
— У нас не получается, Эд. Я люблю его, но не всегда понимаю. Вернее, бывает, вообще даже не представляю, почему он поступает именно так…
— Спрашивай… — пожимает плечами. — Скажу все, что знаю.
Я стискиваю зубы, словно боясь, что с губ слетит что-то резкое или неверное. Формулирую вопросы в голове, но начинаю издалека.
— Его любила мама?
— Очень. — Эд улыбается. — Редкая мама не любит своих детей. Этот генная поломка, Саша. Юля была невероятно красивой, солнечной и, как лето, теплой. Потому что из Солнечногорска. Так говорила…
— Я тоже из Солнечногорска. — скромно улыбаюсь.
— Вы похожи.
— Да, мне говорили. — склоняю голову набок. — Если Юлия так любила сына, почему допустила, что он был несчастливым ребёнком?
— Вероятно, потому, что она была такой же. — разводит руками. — Бобр никогда не воспитает белку, но я прошу тебя не осуждать эту женщину.
— Я не осуждаю. Что вы?
— Это хорошо.
— Почему он часто жил на базе?
— Потому что отец выставлял его из дома.
— Ребёнка?
— С семи лет, насколько я знаю.
— Почему это не предали огласке?
— Потому что спортивный интернат — это меньшее из зол. Его могли определить в лечебницу или закрытую школу, например.
Я сглатываю подальше горечь и стискиваю пальцами край стойки, чтобы не расклеиться. Если Эд заметит, что я расстроилась, то перестанет говорить, и я никогда не узнаю всей правды.
— Закрытая школа — это понятно. Но лечебница — Ярик ведь был здоровым ребёнком, раз занимался спортом?
— Физически да. Были вопросы к психическому состоянию.
— Что за бред? — тут же невольно встаю на защиту мужа.
Это вызывает улыбку на лице Эда, которая тут же спадает, а он трудно вздыхает, прежде чем сказать:
— Его к этому грамотно подвели, Саша. И это сделал отец.
— Что? — округляю глаза и не сдерживаю слез.
Как такое может быть?
— Парень стал видеть галлюцинации, у него появились проблемы в команде. Да его почти выгнали. Только потом он заметил, как Загорский подмешивает что-то в его порцию домашней еды…
— Боже… — заслоняю дрожащие губы ладонь. — Поэтому он отказывался?
— Все верно, Саша. Чаще всего Ярослав ест здесь или на базе. Это позволяет ему поддерживать чувство контроля за свое здоровье.
Я вдруг вспоминаю, каким счастливым был последний месяц. Наши завтраки и совместные ужины. Подумать только, это всего лишь еда. То, что доступно миллионам людей и они этого не замечают, для нас — словно высшая степень проявления любви и доверия. Доказательство, что какие бы ни были мотивы, Яр действительно искренне меня полюбил.
— Это ужасно… — всхлипываю я и качаю головой, выталкивая из себя главный вопрос. — Но за что он с ним так? Что ему сделал беззащитный ребёнок? Может быть, он ему неродной?
— Родной.
— Тогда…
— Мы говорили об этом с Юлией, незадолго до ее смерти. Она пришла ко мне сюда, словно желая выговориться, исповедаться перед смертью, потому что в этом городе нельзя доверять даже священникам. Загорский бы тут же узнал. У этого подонка развилась болезненная, даже шизофреническая степень ревности. — говорит Эд, расплескивая злость вокруг. Она же поселяется и в меня. — Когда сын был маленький, все было в порядке, но по мере того, как он рос, ему не нравилось буквально все. Как Ярослав смотрит на маму, как ее обнимает и целует. Этот извращенец во всем видел подвох, грязь, и начал изживать сына всеми возможными способами, а когда общественность начала догадываться — стал умнее и хитрее. Разрешил сыну навещать мать, но выставил лимит.
— Но почему она это терпела? Почему не ушла?
— Слабая была. Творческая натура, слишком добрая… В итоге сама же себя сожрала. Болезнью.
Я уже открыто пальцами собираю слёзы с лица и всхлипываю.
Сколько же в моем муже силы? Сколько силы и света, раз он не дал его погасить тьме?
Меня топит… нет, не жалость. Нежность. Бесконечное море нежности по отношению к собственному мужу.
Мне тут же хочется все исправить. Подарить ему счастье, дом, настоящую семью. Спокойствие, которого он был лишен с раннего возраста.
Но сначала…. я обязана сделать то, что Юлия не смогла. Ведь во мне — как оказалось — тоже много силы. Ему под стать.
— Спасибо огромное, Эд. За то, что все мне рассказали. — отодвигаю нетронутую шаурму и толкаю к себе вторую. — У вас есть ручка?
— Ручка? — он осматривает стол и хватает с кассы. — Держи.
— Отправьте это с курьером. Адрес вы знаете… — возвращаю.
Застегнув пуховик, приглаживаю волосы и накидываю капюшон, когда выхожу на улицу. Наддверный колокольчик звенит в этот раз напряженно, а снег под ногами решительно шуршит, помогая мне подумать.
Мы, солнечногорские, и правда слишком добрые, но ведь у солнца есть и обратная сторона. Оно может обжечь или спалить дотла.
— Наелась? — лениво спрашивать охранник. Тот, кто за рулем. — Теперь едем?
— Едем! — я четко киваю. — Только не домой.
— Куда ещё? — молодой отрывается от экрана.
— В галерею Юлии Загорской!