Страница 94 из 101
Озирается, осознавая масштаб бедствия, и ещё раз трясет.
— Вот уж точно — идиотка. И я идиот. Ты совсем не похожа на нее. Моя Юля никогда бы такого не устроила. — сжимает руку до острой боли.
Я вскрикиваю и сжимаю губы. Это моя тактическая ошибка, потому что мы будто меняемся местами.
Теперь я жертва, а он — агрессор.
— Тупая идиотка. Такая же, как мой сын. И как я раньше не заметил. — Борис Сергеевич приближается ко мне и со всей силы ударяет об стену.
Я медленно съезжаю по ней, оседая на пол и всхлипывая от боли. Прикрываю голову руками от нового удара, как слышу громкое рычание и мужской крик. Вместе с ними в зале появляется Яр.
— Блядь, отойди от нее, урод.
Не сказав ни слова, он откидывает отца в сторону, будто мешок с чем-то тяжелым, и быстро склоняется передо мной.
— Ты как? — обхватывает мои влажные щеки и смотрит на меня обеспокоенно.
В том же пуховике и своей шапке.
Все тот же. Мой.
Только побитый. Видимо, сражался с охранниками там внизу.
— Нормально. — я зажмуриваюсь и рыдаю.
Потому что так боялась, что он не успеет, но так хотела решить все сама. И у меня почти получилось.
— На хрена ты сюда пошла? — он спрашивает у меня, как у дурочки, и помогает подняться.
— Не знаю.
— Ну и какой ты после этого Учебник? — мажет по моей щеке губами и оборачивается к Борису Сергеевичу, останавливая взгляд на разбитых скульптурах… и моем портрете. — Это что ещё за херня?
Смотрит на отца, кажется осознавая, к чему именно он меня готовил.
— Яр… Любимый… — тяну пуховик на себя, но… боже, я бы не смогла его остановить, даже если бы закричала.
— Выйди, там меня подожди.
— Яр…
— Саша — там.
В Загорского будто бес вселяется. Забрало падает. Глаза бешеные, спортивное тело напряжено, реакция моментальная. Он нападает на отца со своими огромными кулаками и бьет его по лицу до брызг крови.
Раз, второй, пока тот не упирается в стену и не просит его остановиться, сложившись пополам.
— Пожалуйста, хватит! Пожалуйста! Я тебя умоляю… — пытаюсь его остановить.
С ужасом наблюдаю из-за двери, как Яр склоняется и, схватив Бориса Сергеевича за пиджак, выпрямляет его тело, упирает в стену.
Прямо в окровавленное лицо со сломанными очками говорит:
— Больше никогда не приближайся к моей семье. Понял?
Борис Сергеевич молчит.
— Сына у тебя нет и никогда не было. Как и у меня отца. Это конец.
Я больше не чувствую ничего, кроме слез, которые катятся по моим щекам.
— А если приблизишься, я дам показания против тебя. Вспомню всю хуйню, которую ты творил с самого начала.
— Ты этого не сделаешь… — цедит отец. — Не будешь позорить себя.
— Ради тебя уж постараюсь! — с силой толкает его.
— Уб-лю-док!
Пораженческий голос.
Вдруг жаль его становится. Он ведь болен. Болен и слаб. Я только сейчас поняла, что поэтому ни разу не заметила ничего неладного. Опасности от него не чувствовала.
Слабый.
И больной.
— Уб-лю-док! — повторяет.
— Нет. Сын ублюдка! — Тайга стягивает с шеи кулон, выкидывает его в ноги к отцу и склоняется над его ухом: — Я отдал все, что принадлежало маме. Больше терпеть тебя не стану. Если когда-нибудь увидишь меня на улице, беги!
— Пошел вон. И ее забери. — харкает кровью.
— С удовольствием!
Слышу, как Яр отталкивает отца и тот с глухим стуком падает на пол, слышу блеяние и стоны, шаги по битому в крошку гипсу…
Это действительно конец… Тот, что уже давно должен был случиться, потому что Борис Сергеевич никогда не изменится. Мне бесконечно жаль, что у Ярослава так все случилось в жизни, но этот нарыв должен был лопнуть.
Надо было избавиться от него.
Невозможно строить свою жизнь на выжженном поле, которое сгорело дотла. Чтобы получилось что-то годное, надо его переворотить и удобрить почву для будущего сада. Первое Яр сделал только что сам, второе — я обязуюсь взять на себя.
Превратить сожженную массу в ресурс — отныне моя задача.
Крепко взявшись за руки, мы выходим из здания на заснеженную улицу вечернего города и идем к машине.
— Прости меня. Пожалуйста… — я останавливаю его и тесно прижимаюсь к груди. — Я так тебя люблю, Загорский!
— И я тебя люблю….
Морщусь от металлического, кислого запаха, который спадает с порывом ветра.
Вместе с ним пролетает снег.
Задираю голову. В свете фонарей темные, побитые скулы кажутся ещё более заостренными, лицо вытянутым, но глаза сияют теплотой.
— Я только что лишился контракта в НХЛ, Сашка. — говорит Яр хрипло, разглядывая мое лицо. — Да и здесь мне вряд ли будут рады…
— А я, кажется, теперь нигде не учусь! — обнимаю его за шею и прикрываю глаза.
— Какое счастье!
— Какое счастье! — произносим мы в голос и улыбаемся, потому что оба верим, что лучшее впереди.
— Научить тебя ловить снежинки, Загорский?
— Научи…