Страница 6 из 18
Решила Малка теперь завязать негодяя Николеньку по-крупному, не с большого зла, а скорее по неосознанной какой-то одержимости. Забухтела что-то шипящее себе под нос, потирая шишку на лбу, застучала в стену безокую кулачками-костяшками, и послышалось в тишине под луной неспешное копошение да шарканье.
За кроватью, в неприметном углу, хоронилась прикрытая рогожей аккуратная скважина. Ткань, застилающая выход из проеденной когда-то прежде глубины, завозилась, задвигалась и наконец откинулась, проявив в подземном мраке светящиеся в темноте красные суетливые глаза. Затем из затеми показалось крупное тело черной тяжелой крысы, сотрясаемое беспокойным дыханием. Передние лапы, так похожие на ладони людей, примеряли крючковатыми, когтистыми пальцами на ощупь половицы на пути, а затем вдруг поднялись в воздух и сомкнулись в замок, замерев в ожидании угощения.
Крыса опиралась на толстый, густо покрытый волосками хвост, а вибриссы ее суетливо взбивали воздух, распознавая запах еды и предупреждая любую опасность.
Это была Боянка, доставшаяся Малке от бабки-ведуньи Хмары. Боянка не могла уже более исполнять спорые рывки и прыжки высокие, но по-прежнему была такой же опасной, не столько способностью укусом причинять человеку неизлечимую болезнь, прорастающую в жертве желваками и нарывами, сколько умениями своими хтоническими, расточаемыми по воле хозяйки Малки.
Так и теперь подцепила Малка кусок чеддера, высвободила зуботычину с именем Николеньки и пустила скакать тирос по полу до самой до выеденной скважины, где застыла крыса.
Заприметив большой, нераздельный кусок, не прежние небольшие отломы, Боянка замешкалась, застоялась, точно давая Малке миг проявить нерешительность. Но Малка отважилась наверняка и думала теперь лишь об обидчике, потирая кулачком зудящую шишку. Тогда Боянка подцепила сыр хваткими пальчиками, прихватила желтыми зубками и уволокла в свое подземелье, в закуток между крепким домом и амбарной стеной.
Успокоив чувства свои и негодования, Малка не скоро, но провалилась в сон, а утром еще спросонок расслышала вдруг пробегающей сестры Френечки крик в окно:
– Николеньки нема, не ночлегал дома! Сбегай к забросу…
Малка не до конца расслышала призывы сестры и вмиг пробудилась, сознавая вину за свое поступление.
– Говорил я вам, ребя, что Михей – колдун. Сунемся – завернет головы на затылок, будем следы счатать! А вы дразнились! А теперь Николька канул.
– Да не он это, а Банник, – подхватил Тимофей. – Я еще когда в окно заглядывал, чувствовал, будто баня вся скрыпит. Не любит мохнатый забав пропокойных, не нравится то ему, против евойных правил. Николька, поди, как саван отнес, вернулся за вами. А вы-то уж дома сопели. Вот и заволок Банник его за полог да заколупал… Когти-то у него… – И Тимофей растянул руки в стороны, сообщая деревенским меру когтей страшного духа.
Но не покойники и не домовые случили ненастное с Николенькой. Близкий надумал, настращал беду. Знала такое про себя Малка и сама не могла поверить, как отвратилась от добра, оказавшись враз злодейкою.
Забросом в деревне звали дом, расположенный поодаль от дороги и основной гряды деревенских построек. Теперь он стоял полуразрушен, крышу его посносило временем, стены сточила непогода, пол провалился и врос в землю. Ночью сюда редкий отваживался забрести гость, а днем ребята часто собирались на сходки: взрослых нет, спокойно и нелюдимо.
Всего год назад здесь еще жила бабка Хмара – родная Малкина кровь. То ли звали ее так, то ли имя за скверный нрав надумали, Малка в том так и не разобралась, даже когда сама стала хранить родовой секрет…
Была Хмара и неприветлива, и неговорлива. С родителями Малки общалась редко, но внучек, как оказалось, любила, а Малку, младшую, так и совсем решила оберегать.
Деревенские дети прежде часто собирались на кладбище, любили ходить под луной среди обломков жизни и стращать друг друга привычными замогильными историями. Часто они пугали друг друга старухой Хмарой. Так было и в тот первый знакомства Малки с Хмарой день.
Тимофей признавался, будто слышал, что Хмара способна заговаривать кровь, не только живую, но и стылую, подчиняя и нечисть себе на службу, а еще знала про всех и про все – что сбудется, что сотворилось и что задумано. Николенька сообщал, что однажды проходившие мимо деревни путники усмехнулись, повстречав Хмару, а она в ответ руки крестом на груди сложила и долго о чем-то своем бормотала на месте да все в землю сплевывала, недобро провожая их тяжелым взглядом. Нашли путников этих грибники в лесу через три дня, точнее, вещи повстречали поразбросанные, а людей – нет, так, говорят, и сгинули. И много еще у ребят историй неясных про Хмару было припасено, начали они уже и над Малкой в лицо насмешничать, мол, глаза у тебя в ночи как у ведьмы сияют, плещутся – поди, и заметливость впотьмах лучше, чем днем…
Так было и в тот памятный раз. Шли ребята по кладбищу, над Малкой шутили. Но тут вдруг разнесся эхом могильным неспешный шорох и ворчание шипящее. Затем пробудился хруст и скрежет, казалось, кость кто-то среди могил глодает-грызет. И вот большой серый валун, у которого приостановились деревенские, заершился, зашевелился и, возбухая ввысь, обернулся к детям старухой Хмарой.
Вся в земле, в паутине, в руках лопата. Волосы, всклокоченные до самого пояса, желтые кошачьи глаза углями горят. Побрякушки и железяки разнообразные понавешаны на платье и противно позвякивают. Как голосом своим, не отличимым от скрипа дверных петель, захрепетала Хмара, так детвора повскакивала да разбежалась.
– Куда?! Кимарики! Заговорю сей час, хто хворым станется, хто тусклым загниет, хто бранной руганью больбу себе зазывает, силы защитные истончает!
И трепетали дети как раз этих наговоров Хмары больше, чем дел ее непонятных на кладбище – то ли копала, то ли прикапывала, – главное, слово сглазное про себя не расслышать.
Метнулась было за ребятами и Малка, да провалилась по колено в яму примогильную, от времени осыпавшуюся, и застряла от ужаса, вырывая ногу против препятствия, хотя неспешно легко бы могла его обойти, не царапая кожу в кровь, не собирая раны и ссадины.
– Обожди, не рви, – недовольно проскрипела Хмара и склонилась к Малкиной ноге.
«Закусает до издоха, загрызет посередь упокоенных», – убеждала себя Малка, зажмурившись от ужаса, пока Хмара длинными, костлявыми руками вызволяла ногу из ямы.
– Заживится, затянется. Однако надо отварный намазать свет. Идем, мелкота. Не хошь? Заговорю!..