Страница 5 из 18
Тиромалка
Уходя, он обещал вернуться через пучину лет, чтобы вновь увести детей…
– Сымай, говорю, подеяло с покойника, – шипели из-под распахнутого окна Николеньке, а тот, хоть и нашел в себе стойкость перевалиться через оконник в мертвецкую, теперь вдруг заиндевел в недвижимости в глухоте приуснувшего дома.
Дед Михей околел два дня назад, и сегодня в последний раз надлежало ему ночевать под родными сводами. Близкие его утомились от поминальных приготовлений и потому не слышали ни шарканья оконной щеколды, ни стука ставень, ни скрипа половиц под неокрепшими ногами. А Николенька был бы теперь только рад, погибая от нерешительности, если бы обнажилась засада хозяевами и замутка не имела бы разрешения.
Ночь стояла святочная, дети села Погостова по привычию собирались вместе, тогда-то и загорелись друзья-товарищи соображением жуткой постановки. Решили украсть саван покойника, окрутиться в него, набелиться известкою да явиться видом таким на побеседки. Долго спорили, не решались, ужастились, но затем сговорились: кому выпадет жребий – чур не робеть.
Не робеть надлежало теперь Николеньке. Он стоял в полупустой, не окрашенной светом комнате, где на крепком столе в самом центре лежал дед Михей. Тело его было покрыто саваном, и казалось, что нет ничего легче – стянуть покрывало и задать бегуна. Но зубы Николеньки неостановимо стучали, и, если бы не засиленное прежде слово, никакая забава, никакая хвальба в итоге не сдержали бы его благоразумную робость.
Но некуда было теперь деваться – прихватил погребальную одежу Николька у самых окостенелых дедовых колен, зашуршал ею вверх, оголяя помутнелое, совсем поусохшее тело, и сорвал наконец ткань и с головы упокойника. И открылось взгляду его ужасающее лицо старика. Казалось, рот Михея, беззубо-раззявенный, Николеньке скалится, глазницы прикрытые клокочут смоляными шайбами-впадинами, а уши лохматые шелыхаются в отсветах луны.
Опрокинулся навзничь Николенька, заелозил ногами к окну, вынырнул прочь в растворенный проем и припустил от дома, прижимая к груди саван.
Долго потом хохотали друзья-товарищи по дороге на встречу с деревенскими, вспоминая, как сильно сначала Николенька в мертвецкой куралежился, но затем достал все же крепости раздобыть саван.
Детвора тем временем уже собралась на колядки в заброшенной бане и обсказывала, пугая друг друга, кошмарные о неживых побасенки… И вот посреди сказа о пробудившемся мертвяке, о явлении его, чтобы истребовать душегуба себе на расправу за честь, за совесть, за жизни загубленные, послышались вдруг за окном на скрипучем снегу шаги. Дети вмиг поутихли: девочки жались к парням, а те и сами рады были к теплу поприпасть, крутили головы, не зная, что делать. Самый храбрый среди всех, Тимофей, решил было поглядеть в узкие окна, как вдруг мелькнула под ними неспешная тень, распахнулась дверь предбанника, влетел с жутким визгом черный кот, а за ним с морозным туманом просочилась внутрь фигура в белом саване.
О́бмерла враз детвора, позабывала дыхание, а когда вдруг явившееся нечто воздело вперед и руки, все закричали, завскакивали, позапрыгали. Рванулись толпой сперва было к окнам бани, а затем и мимо покойника, превозмогая жуть и страх оказаться застигнутыми.
Больше всего в кутерьме досталось двенадцатилетней Малке. Невесомая, хрупкая, ладная, но с характером, она старалась сперва пробиться через толпу, прихватиться за кого-нибудь, кто многим сильнее, чтобы вынестись на его руках. Но вместо того различила сперва тычок в ключицу, грубый, жесткий, затем от кого-то высокого пинок мосластым коленом под самую лопатку, ну а следом развернула ее перепуганная детвора и припечатала лбом о занозистый крепкий дверной косяк. Покачнуло Малку, от удара попятило, и осела она, утратив чувства от дурноты, духоты и жасти.
В полусне слышался Малке заливистый смех, разговоры веселые, и казалось, кто-то подтаскивает ее, подсаживает, умещает, но потом беседы шутейные прекратились, завязался спор, пробудивший и Малку к сознанию и мучительной головной боли.
– Ты сымал, ты и ворочай! – отбивались парни от приступившего с обидой Николеньки.
– Договор был! И наше дружество, – причитал, выпрашивая, Николенька. – Как туда одному?! До сих пор рожа его знобливая пронимает до трепета! До окошка только меня, ребя, чтобы на глазах был, на голосе, али что. А там я сам. Враз или отказ, а?..
Но никто за Николеньку не вступился, никто не пожелал под остывшей луной к незахороненному идти.
В этот миг и пробудилась окончательно Малка. Распознала забаву, разъярепела и, замыслив расправу гневную, обругала ребят, загрозила Николеньке за обиду на лбу набитую и, громко хлопнув дверью, зачастила по снегу домой, бормоча вполголоса и расточая поношения.
Подбегая к отецкому дому на краю села, различила в дали потемнелого леса огни. Малка и прежде примечала их, цеплялась взглядом не в первый раз. Но все как-то не до того было, не до отрыва от дел ежебудных. Не до огней было и в эту ночь: надуманное ею не терпело промедления, потому и промелькнула она в комнату, не расточая себя на другие вокруг дела.
– Сымаю крест и пояс. Отпускаю в космах узлы. Сахарного петушка за губу, – заговаривала Малка, начиная положенные ворожбе обряды.
Она избавляла себя от охранений, расплетала волосы, запасалась и меной на случай выкупа себя у духов, чтобы в незадавшемся случае было чем отбрасываться за свою жизнь.
Такого, правда, с Малкой прежде не случалось, чтобы крыса ее, Боянка, не сглодала предлагаемый кусок тироса, сыра по-нашему, но бабка-ведунья, выдыхая из себя последнюю жизнь, строго-настрого наказывала, передавая внучке свирепый дар, об о́ткупе не забывать.
Заскрипели половицы, и явился на свет тусклой лампы в руках Малки целый подпол сыров – отличных размеров, узоров и степени разложения. Куски тироса лежали поодаль друг от друга, и каждый пропорот был зуботычкой с закрепленной на конце запиской. Вписаны в записки были и папа, и мама, и сестрица Френечка, и ребята деревенские, и торговка из магазина, и много кто еще из сопредельных Погостову мест.
Созревали сыры втайне от близких Малки по старинным бабкиным рецептам и помогали справляться с теснителями, предугадывать выбор, чувствовать стержень жизни и ни за что не бояться.