Страница 7 из 18
И Малка, не имея решимости противиться, увлеклась бабкой своей родной в стены обходимого прежде стороной дома, ставшего затем на долгие дни самым милым в деревне приютом.
В тепле речей Хмары, в мягкости ее прикосновений, в вязанном особливо для внучки кардигане, в иван-чае, заваренном с сушеными ягодами, медом и яблоками, находила Малка больше приветливости и внимания, чем в быстротечных разговорах на ночь с безызбывно уставшими родителями и в пустяковом вредительстве Френечки, ревновавшей младшую сестру с самого детства.
В тот первый знакомства день обработала Хмара раны и ссадины Малки, пособирала с одежды репей и, усадив внучку в мягкое кресло, пошла и себя приводить в порядок, а потом явилась на глаза уютной и опрятной старушкой, поснимавшей с себя побрякушки странные, расчесавшей в широкую косу волосы, набелившей и руки до чистоты…
Обстановка у Хмары в доме была для деревни обычной, хотя выделялась сложенной в самом углу дома по-старинному, без смазки, каменкой. Печь Хмара не использовала, но засмоленные стены хранили свидетельства прежних дней, когда топили ее по-черному, а солнечные лучи проникали в дом, сочетаясь с дымом, и становились точно копченые. У печи стояла та самая кладбищенская лопата, с которой деревенские встретили Хмару под луной, а еще на полу стелилась небольшая изгрызенная со всех сторон рогожа.
– Чяго смиряешься? Не стои́шь за сябя! – прервала размышления Малки Хмара. – У меня в твои годы могли враз охрометь али чяго похуже…
И ведунья хитро заблестела глазом, застучала посудою, зашуршала мешочками и туесками, и явились на тусклый свет сухофрукты, варенья разные и целая россыпь сахарных петушков, которых затем и сама Малка научилась варить.
– Не надо никого хрометь. Ребята годные у нас. Да, забавники. А и ты, бабушка, кажись, престранная. Переплетни, знашь, каки про тебя? А ты вона! Не жастная совсем. Зачто так дико себя ведешь, так одеваешься да и нелюдима?..
– Для острастки, для охранения… Не люблю людей… – И, увидев испуг на лице Малки, добавила Хмара: – Но той не про тябя. Ты моя кровь, мой сглаз. И мое к тебе буде всегда жалейское внимание. Лопай скорее. – И Хмара толкнула внучку в плечо, чтобы та приступала к угощениям.
– А с мамой моей почему поразладились?..
– Сама она… Сама… Сперва, конечно, и я все не могла простить дочери заурядный выбор… Когда кругом силы стихийные, непознанные, дикая мощь, густота. Был ведь у матери твоей, Малка, ведуньин дар, да растеряла она его, утопив в делах семейных. Ну а потом и сама она стала меня обегать… Село, вишь, наше торговое же испокон было. Не просто так Погостово, значит, Соборище торговое, прозывалось. Завсе тута торговали сыром, творогом и всяким подсобным. Это теперь позабывали ремесло, а давеча не только торговали, но и нагадывали: за кого замуж девка пойдет, в кого влюбится себе на счастье, а в кого – на погибель. Сыр, вишь, не просто так сворачивается, свертывается – по его узорам, дырам и плесени о жизни можно читать…
– Так то же и ничего неправедного в том. Отчего мамка-то?..
– Вишь ли, люди кругом в основном середняки, а бабка твоя Хмара силой наделена. Урожай-то ведь не только на то, что произрастает в земле, случается, но и на наши людские особенности. У нее, у натуры, знашь, какая мощь! Заталанить может. А тому, кто поперек устройства надумает чего, али разумом своим, али характером, замыслит нравничать, отделяться, порчи свои внутренние станет на свет вызволять, наоборот, натура враз от себя избавит. В зависимости мы все, в едином потоке… Так вот, мне-то больше других силы досталось. Могла и дурного человека различить, и предупредить болезного, чтобы пооберегся, а того, кто душевной хворью томим, – чтобы не надумывал недоброе. Особо искусно вызревал у меня и сыр, да творог сладкий собирался до восхищения. Но не торговала энтим я в товарных рядах, а использовала для разговора с силами верными, разъясняя приходящим и судьбу, и всякое-разное…
И рассказала тогда Малке Хмара, как являлись к ней люди, робко, тихо стучались в двери по ночам, как уходили с решением и с надеждой, благодарили, кланялись, но потом стали ее бояться и за глаза привирать. Мол, заодно старуха с бесами, исполняет злые гадания, мелет в сыр и кости, сообщается с упокойниками… Напужалась было Малка тут, вспомнила недавнюю на кладбище встречу, лопату, притуленную недалеко у печи, но Хмара так ласково на нее посмотрела, что вмиг страхи отринулись. А бабка все продолжала, что, мол, так и мать раньше, когда недорослой была, все принимала с увлечением, а как созрела, смужилась, стала стороной…
– Давно все это было, теперь уж к колдовству не прибегаю… Одна Боянка сзывает в памяти те времена. Иди познакомлю…
И застучала Хмара по стене костяшками, зашептала наговоры, точно змея, закрутилась на пятках в разные стороны, и повылезла из-за печи на рогожу крыса Боянка.
Случилось Хмаре с рождения стать хранительницей сил природных, дававших ей и жизненной крепи, и способности заглядывать в неизведанное. Науке сподобили предки – потомственные ведуны, что в свой час переняли искусство от старших сородичей, и так из колена в колено по девичьей линии – до тех пор, пока следы и известия не затерялись в позабытой теперь летоистории.
Боянку же приютила Хмара в один из торговых дней, когда на крыс расположенного недалеко от деревни Погостово города объявили смертный лов. Случилась в городе нехорошая болезнь, грызунов посчитали заносчиками. И пошла на них охота – ловушки лютые, приманки и отравы отменные. Завезли в большом количестве и котов, и терьеров наученных. Пригласили и крысоловов умелых.
Был среди них один, открывший причину грызунов множения. Мол, человек в беде повинен сам: все замусоривает кругом, не вычищает стоки, запруживает подвалы и амбары, содержит в гниении помойки и тюрьмы, закономерит и голод, и войны, и бедствия. Но не одумались горожане, не послушали его, лишь избили и прогнали прочь.
Случилось в те дни оказаться Хмаре в городе, и, следуя по его тесным улицам через крысиной резни гул, завернула она на истошный писк в один из глухих проулков и увидела Боянку, бьющуюся от безысходности с тремя терьерами, выдравшую уже одной собаке глаз, израненную, но не уступающую в схватке за последние жизни мгновения. Отбила Хмара у собак Боянку, укрыла в платье, унесла из города и с тех пор живет с крысой вдвоем.
И благословила натура союз этот, наделила Боянку силой жизни тягучей. Пережила она не одно свое поколение, а еще выучилась загаданное хозяйкой исполнять.