Страница 11 из 18
Неделя подходила к концу, за четвергом наступила пятница, гладная пятница месяца жатвы, вышедшая на тринадцатое число в девяностом году. День прошел, лагерь собирался ко сну, огни угасали в палатках, тихо пела губная гармошка, редкие голоса шептались в ожидании испытаний. На поляне стучало сорок пять сердец в ту ночь, но только двое восходителей сумели пережить ледяную косу…
Громадный серак, собирая с собой лавины, смертоносной ледяной волной, протяженной на полтора километра, обрушился на спящий лагерь, сметая палатки, ломая жизни, вырывая крики. Одни говорят, что виной всему подземные толчки и сотрясений вибрации, другие – что дело в стрельбах, устроенных недалеко в горах. Но долго еще поднявшиеся в те дни на спасработы не могли найти сил вновь ступить на покойный ледник, а некоторые так никогда этот страх и не одолели.
В день трагедии снегопад все сыпал и сыпал на склоны Памира, а дождавшись сонной неги, зловещей крепью обрушился на лагерь. Двоих уцелевших терзали люди, возвращая к жизни. Остальных копали, но не нашли. Лишь чуть мертвецов показавшихся у льда отвоевали. Но и им поломали ноги оледенелые, руки повывернули, вырезая тела из недающейся тверди застывшего фирна. Лишь горную смерть возвращала сгущенная масса льда… И поиски через каплю дней прекратили, пропавших назвали «безвестными», а сезон подъемов вскоре пошел своим чередом, собирая стоянки на других подходящих для риска склонах.
А гора все ждала, ярилась, буйствовала. Злилась, что люди не забирают своих. Обрушивала новые на восходителей злоключения, настаивала, чтобы те отвлеклись от гордости и, проявив терпение и решимость, вызволили заточенных во льду на свет. Время шло, человек все так же ленился, и гора стерпелась, сама стала вымывать из себя людей. Долго, неспешно, десятки лет спускала она погребенных со склонов и доползла вконец мореной к подножию ледника, вытаивая изо льда не только вещи, но и тела погибших.
В первое время, говорят, прямо много выходило фрагментов… Выжившие в той ужасной косе, очевидцы и небезразличные проводили сборы, опознания, захоронения. Дело было сильно непростое и жуткое. Иной раз приходилось собирать в мешки не только обрывки палаток, разодранные, кричащие гагачьим пухом спальники, выцветшие лохмотья курток и штанов, вязаные свитера, пластиковые ботинки и кресты нательные, но и разломанные туловища, скрученные позвонки, треснувшие черепа, сохранившие подобие плоти руки, изглоданные неразборчивыми грызунами. Случалось и рубить заточенными кайлами торчащие, словно сигнальные метки, коричневые ноги, с оголенными ступнями, неестественно погнутыми, с вывернутыми в разные стороны пальцами, оставляя прочее навсегда во льду и камне скалиться перемороженной плотью, костями рассеченными и сухожилиями.
Позже память катастрофы притупилась, средства для упокоя стало находить сложней, а особенности местного взаимодействия мешали приездам. И морену забросили, хотя праздный люд мог еще найти останки человеческие, документы, дневники, раскрошенные фотоаппараты, ледовый инструмент без рукоятей и клювов, кошки изломанные.
В тот день перед восхождением на вершину свои находки изучал и Демид. Бродя по морене, в оглушительной тишине, он набрел на изломанный каркас палатки, выцветшей куртки рукав, жестяную старинную банку сока с этикеткой-яблоком, неприхотливую лыжу и что-то плотное, прямоугольное в вязаном платье с нательным крестом, сильно похожее на торс человека. Застыв в поражении напротив зловещей находки, Демид вдруг ощутил дрожь земли. Он испугался внезапных обвалов и представил на миг, как рухнет в подземье, а сверху посыплются на него поломанные тела, оторванные конечности, изъеденные временем кости. И Демид побежал, не разбирая дороги, не выдерживая силы воображения, прекратив лихорадки бег только на виду у живого лагеря.
Близость смерти, дыхание памяти, конечность жизни неотвратимая – вот что содрогалось в душе его. А еще непонятное предощущение чего-то несомненно ближущегося, украдкой в его жизнь проникающего.
И действительно, гора заприметила Демида, не отпустила, забрала в свою твердь. И корил себя теперь он в донном заточении за отчаянье поражения, вспоминая, что у них, у погибельных, в отличие от него, не было средств бороться, не сдаваться, не засыпать. Что в замесе снега и льда и сделать люди ничего не могли. Лишь малость, чтобы продлить мгновения, – укрыть лица ладонями, чтобы дышать, замерзая под снегом, и бесполезно бороться за жизнь, раскачивая погребения твердь.
Сидя теперь на краю пропасти, Демид любовался играми дьявольской непогоды. Ненастье крушило донный путь, перемешивая все вокруг, переворачивая с ног на голову. В дымке вьюги и ледяного крошева, казалось, скалы не поднимались из земли, а, напротив, спускались с высоты неба. Молнии непрестанно освещали бездонный срыв, призывая за собой тревожный и напористый рокот грома. Порою Демиду казалось, что разряды небесного огня бьют рядом. И тогда он считал про себя, отмечая время между вспышкой и раскатом, пытаясь понять, сколь близко испепеляющая смерть подошла к нему.
Камни непрерывным током катились по жерлу пропасти. Ничтожные и великие, они шаркали, шипели, постукивали и гудели. Брызгали эхом взрыва, разбиваясь на части где-то на дне. Точно с крепости при осаде осыпалась в пропасть порода, и лишь донная тропа неизвестным образом оставалась цела.
Снежная крупа становилась плотнее, все так же резала Демиду лицо, заметала. Толстый слой снега уже почти накрыл его целиком, а с наветренной стороны собирался суровый сугроб. Буря бесновалась повсюду. Мерклое свечение льда донной тропы теперь почти угасало в полете снега… Чудовищные тени ухали с обрыва вниз и возносились к высотам тоннеля. И трудно становилось смотреть сквозь кишащую снежную пелену, больно, обжигающе.
Демид вытягивал руки вперед, сминал пальцы, распухшие, холодом скрученные, и чувствовал, как тронуло их уже дыхание бесконечности, как надулись они шершавыми шишаками под неспасающей тканью рукавиц. А над Демидом все выла и ужасалась буря, голосом нечеловеческим отгоняя любые шорохи жизни, не давая и вере Демида звучать.
Когда совсем снежной корой Демид принакрылся от непогоды, окончательно сковала его ледяная дрема, и утишились враз и дыхание ветра, и порезы бури. Томление полусна казалось Демиду блаженством после истязания и борьбы, наградой земной жизни в ожидании у пределов потустороннего края.