Неодолимая тишина света

Улыбка льда

Всегда думаешь, это случится не с тобой – падение в ледяную трещину. А еще точно выручит какая-то мелочь: зацепившаяся обвязка, застрявший в провале рюкзак, сильная рука товарища. И даже когда срываешься, будто не веришь, не чувствуешь этой последней опасности, а все разрешающееся никак не походит на то, что создавало в дни подъема воображение.

Демид вмиг ушел по пояс в землю. Казалось бы, только было немало решимости двигаться к вершине в тумане, впотьмах, но вот он уже утопает все глубже и глубже в затаившийся под снегом пролом, и точно в ледяное болото утягивает его жизнь и желания кто-то неостановимый, и не хватает силы упорствовать, упираться, не погибать.

Улыбка льда оказалась широкой: стены почти сразу под снегом разбежались вдаль, не давая средства в падении упереться ногами, зарубиться стальным клювом. И летел Демид, осыпаясь со снегом, в горло темное, мерзлое, неживое.

Очнулся он на расщельном дне внутри отвесного тоннеля, тесно смыкающего пространство холодным льдом с двух противных сторон. Стены глубинного коридора Демида и спасли: пролетев десятки метров, он непременно разбился бы, не угодив из одного провала в другой, где, подчиняясь тяготению, сбивал лед и камней выступы так, что в конце концов падение превратилось в скольжение по стене.

Демид пытался что-то различить над собой, но просторы над головой глядели в него единой пепельно-черной массой, не отражая ни проблесков света, ни шевелений. Лишь снег несильно накрапывал, сыпал из поднебесной темноты, опускаясь на ладони, лицо Демида, на дно долины, мерцал в голубом сиянии необъятных ледяных стен, освещавших непонятным свечением донную тропу, ведущую в две полярные стороны.

Демид выключил закрепленный на шлеме фонарь: важно было сохранить батарею, да и света холодных стен было достаточно. Но отчего разливается под землей свечение? Откуда сыпет глубинный снег? И какой выбрать путь? Вопросы без ответов… Взбираться по отвесной стене Демид отказался сразу: он растерял инструмент и повредил зацепившимся темляком руку, к тому же без страховки никак было не преодолеть воздушный карман, отделявший его от лица горы.

Направления оставалось два, но оба верней всего вели к гибели: выход подземной тропы на свет, на волю, скорее подходил для экранов, никак не для жизни. Демид решил следовать по тропе вверх. Если и есть где-то выход, то не в недрах, не в низине, а ближе к своду горы, там, где покоится выше семи тысяч метров одна из высочайших вершин Азии. Тропы гляделись единообразными, и неясно было без движения, какая ведет вверх. Выбрав наугад, Демид двинулся в путь. Сперва тропа показалась ровной, но скоро обнаружила неверное наклонение, и пришлось развернуться.

Много странного было в этом проломе. Привычно провали́вшиеся в трещины страдают, кроме поломок тела, холодом нетерпимым и околевают от дыхания ледяных стен скорее, чем на склонах. Здесь же тверди тоннеля лунным днем освещали путь и не источали жуткого холода, а в пуховой куртке было даже уютно. Демид был теперь укрыт и от других опасностей: никаких шквальных ветров и невидимых трещин под ногами. Лишь безызвестность пути до поры беспокоила его, пока не засыпал больше прежнего плотным маревом снег.

Хлопья его в неистовстве собирались быстро: стали тесно залеплять глаза, сползать по щекам, стаивать под одежды, кружиться в исступлении в нагрянувшем внезапно ветру и хлестать по лицу. Мерзлые потоки белого крошева теперь иглами врубались в спину Демида, били ожесточенно со всех сторон, а жуткий, безобразный свист распоясался над тоннелем. И казалось, кашляющий и рваный стихии рев, ни на что не похожий, отзывался в бездне пропасти жутким, нечеловеческим воем.

Густая метель опустилась на донную дорогу. Все вокруг укрыло непроглядно сизое облако. Демид тянул руки вперед, и они тут же исчезали в вихре частых снежинок, тяжелели от их ледяной ярости. Тропа круче теперь поднималась вверх, снегу намело столько, что каждый шаг Демид проваливался по щиколотку, а когда чрезмерно уставал, задыхаясь от напряжения и жажды, падал на четвереньки, утопая и руками по локти в податливый снег, и грыз от бессилия жестяное мороженое.

Любой подъем назначен, чтобы окончиться. И важно не думать о неодолимых преградах, начав идти по тропе. Не отвлекать себя сомнениями, следовать, сберегая дыхание и подбирая темп, вперед и вперед, пока не преуспеешь или пока не станет сильно поздно. Демид помнил об этом и неотступно взбирался выше.

В неизвестно который час он выбрался на узкий карниз, обнаружив себя уже не в тоннеле. Усталость предыдущей борьбы, слепота непогоды, отрешили его ото всего вокруг, и не заметил Демид, прорываясь в бурю, как утишился снег, разошлась не-явь и прекратилась одна из тоннельных стен, дойдя до своего предела, а за ней открылась зияющая пустота бездны, хищной пропастью глядящая в Демида.

Демид уже плохо понимал, что происходило вокруг, и, подперев спиной оставшуюся ледяную опору, принакрылся покойным снегом, разрешил себе приуснуть, прекратить движение. Он чувствовал себя в бездействии легко, не больно, не удушающе. Тепло ему было под заметающим снегом и не видел он, как незаметно выходит из тела жизнь.

Демид вспоминал предыдущий день и морену у подножья штурмового лагеря, «покойную морену», как называли ее восходители. Лед ее вытаивал вниз, открывая жертвы великой трагедии, случившейся десятилетия тому назад. С похода Демида по обломкам и отложениям жуткой тверди и началась в экспедиции неприятность…

Прибывшие в лагерь накануне восхождения альпинисты отказались вместе с Демидом на морену смотреть. А по его возвращении из мрачного места вдруг стала мутить в долине непогода: рассвирепел ветер, закрошил снег, окрестности накрыло туманом. В штурмовую ночь многие отказались идти наверх, обвиняя Демида в дурном стечении, в беспокойстве умерших, в нездоровой тяге до ощущений.

Но никак не был Демид виноват: ни в трагедии, случившейся в прошлом столетии, ни в наглядном предупреждении горы, что теперь сама отпускала судеб остатки с роковых высот к подножию, к людям, чтобы предупредить и напомнить об опасном выборе и беспощадном риске.

Жили в Союзе люди, молодые, ясные, терпеливые, готовые к испытаниям и поступкам. Любили, мечтали, загадывали и шли к величайшей советской горе. Поставили лагерь на плоской поляне, на подступах к самым крутым на пути подъемам, в месте красном, испытанном, безопасном, ставшем «чертовой сковородкой» после того беспощадного дня.