Страница 9 из 18
Стала ручками своими Малка елозить в подполе и высвободила на свет книгу дремучую, сыпучую, заметами на всех страницах исписанную. Всю ночь читала-выгадывала и распознала, что, коли насытится совесть, нажалится, дабы обернуть все вспять, можно опробовать средство одно: достать сыру того же сорта и размера, истопить целиком на огне до прижарок, до гари, наговорить покаянные слова, дабы с дымом ушло вредительство. А коли и то не поможет, единое станется средство – расплатиться жизнью животины, в ворожбу замешанной… Силы уж тогда изойдут насовсем и не-свет рассеется.
Испугалась Малка такого разрешения. Нет, не можно, не должно задушегубить Боянку милую, безропотно, беззаветно отдавшуюся служению…
И уверилась девочка с утра разрешить все малыми средствами и позабылась на пару часов до истечения оставшегося предрассветного времени.
Утром Малка споро влетела в магазин.
– Рина, Рина! Скажите, где у вас тот красный чеддер? Завозили две недели назад…
Но нужного сыра в магазине не оказалось, не было и иных не занятых в ворожбе Малкой сортов, и что оставалось теперь делать, девочка не представляла.
Захлебываясь от досады и неприключения, вышла от торговки Малка и села тут же на окаймляющий магазин оледенелый бордюр, расклеилась как-то враз, заплакала. Ветер хлестал ее волосы, засыпал лицо колкими мелкими снежинками. Оголенные ладошки, спасающие ясного солнца лучи, вдруг накрыла какая-то тень, загородив от тепла и света.
Перед Малкой стоял долговязый, крепкий, приветливо смотрящий на нее человек в пестрой, создающей ясное настроение одежде. Он был похож на охотника, только странного охотника, будто не настоящего, а принаряженного. На ногах его были темно-серые высокие угги, в которых прятались хмуро-синие гетры, надетые поверх бежевых штанов, украшенных расписным узорным поясом. Скандинавского фасона куртка в разноцветных причудливых узорах, длинная, до колен, была расстегнута, под ней скрывался буро-зеленый шерстяной жилет на застежках, а на шее был повязан коричневый шарф. На голове его была бордовая, гусеницей, шапка. Незнакомец дружелюбно улыбался и через мгновение предложил:
– Я слышал, ты ищешь особый багряный чеддер? Не плачь, у меня как раз есть целый для тебя кусок. – И он протянул, вытащив из-за пазухи, тот самый, нужный Малке, сыр – похожего цвета, должной упругости.
И только Малка коснулась куска, что-то вдруг в голове ее зазвучало, засвиристело, заплакало. Казалось, неразличимо где, но в то же время и повсюду, льются звуки уличной флейты, звуки неясные, но такие завораживающие, зазывающие. И Малка сама не заметила, как вдруг приподнялась и оставила пределы магазина, дошла до границ деревни и отправилась в чащу леса вместе с пестрым незнакомцем, не имея сил противиться, не желая возражать.
Они шли мимо дороги, мимо знакомого поля, ступили в лес, уходя все глубже и глубже, прочь от людей, а деревья, привычно мрачные и нелюдимые, встречали в этот раз Малку приветливо, расступались, расслаивались, давая ножкам ее спокойно идти, убирали всякий неприятный взгляду сор и препятствия. Незнакомец, чужой человек в пестрой одежде, глазами счастился, подмигивал Малке, будто рассказывал занимательную историю. А Малка все шла и не думала, что огни, светящиеся впереди, виделись ей в чаще и прежде…
Когда Малка пробудилась от морока, она обнаружила себя на краю широкой ямы. Перед ней было не стихийно обвалившееся заглубление, а подготовленный умелыми руками большой погреб, задуманный для долгого обращения. Он закрывался крепкой глухой, укрытой мхом крышкой с отверстиями для воздуха, а внутри были утепленные стены и пол, а еще подушки и одеяла, светильники, чадящие маслом, и разбросанные всюду игрушки. Прятал погреб и детей, напоенных внутренней какой-то безмятежностью, среди них различила Малка Николеньку и сестру свою Френечку.
– Полезай в землю, душа моя, широкую, просторную, всяк принимающую.
Пестрый незнакомец предложил Малке спуститься по небольшим ступеням, а дети, глядящие как мальки в неводе, головками послушно в такт его голосу закивали.
– Легко впустит тебя к себе земля, покроет собой, точно приютной шерстью, не бойся, не задумывай, – тихо продолжал незнакомец, глаза его вмиг стали красны, как угли, и в воздухе вновь зазвучали знакомые переливы.
В этот момент сильно-сильно Малка зажмурилась, сознавая приступ охватывающего ее непротивления. Она представила себя дома, в комнате, – вот они заветные половицы, а здесь тяжелая кровать, там позади нее пробирается по лазу Боянка, пробирается в любой час и в любой день. И, примостившись на колени, стала Малка стучать по доскам лестницы, нашептывать под нос привычные заклинания, призывая подругу к себе на помощь.
– Как? Противится? – с интересом произнес пестрый незнакомец. – Когда музыкант собрал поотсталых, не дабы плодить зло, а во имя пагубы в душах взрослых искоренения.
И, развернув к себе Малку, только невесомо коснулся он ее живота раскрытой ладонью, но от этого легкого прикосновения скрутило с такой жуткой силой нутро девочке, что ноги ее подкосились и рухнула она в яму, испытывая несносимую боль.
Последнее, что видела до потери сознания Малка, – замельтешившую над ямой небольшую тень, а еще будто силуэт отца, напомнившего вновь о доме своим движением.
Малка очнулась на следующий день. Оглядела знакомые стены, наобнималась с сестрой, нажалелась с матерью, наигралась с Боянкой…
Зло поотстало. Хотя не случись этой негаданной папиной приметливости, преследования незнакомца в лесу, уведшего Малку, борьбы на краю ямы до порезанного до глубины живота, из-за чего папа теперь в больнице, а еще внезапно пробудившихся от морока детских криков, не сбежал бы тогда пестрый незнакомец и незнамо, где бы теснились теперь деревенские дети.
Нагулявшись в тот самый пробуждения день, Малка сидела дома в закатном угасающего дня солнце и все говорила Боянке, нашептывала:
– Ты прости меня, милая, я же и впрямь было уже задумала тебя извести… от безысхода, отчаяния. А ты всегда была заступницей, моей жалейкой. И в лесу меня услышала, и отца навела. Ведь тоже ты?.. Не скажешь, а я-то ведаю… Но осталось у нас с тобою дело незарешенное. Составим его и оборвем со стихией связь, пущай натура сама разрешает…
И достала Малка предмет с кулачок, укутанный в бумагу, развернула сыра кусок, нашептала в него, наговорила и целиком Боянке бросила.
– Никаких теперя поотсталых, никаких боле утерянных…