Страница 42 из 300
Они ехали минут сорок от Павелецкого вокзала до Карачаевского переезда, а когда вышли, бабушка достала из кармана бумажку с адресом, и они стали блуждать среди аккуратных типовых домиков вблизи Рязанского шоссе. Квартирка, ее трудно было назвать коммунальной, потому что, кроме отца с Любой, там обитал всего один жилец, находилась на первом этаже. Анатолий Алексеевич, румяный от выпитой с утра стопки, в белой накрахмаленной рубашке и летних брюках, весь сиял. Он обнял и расцеловал дочку, Женя не любила, когда от него пахло вином, а бабушке пожал руку, как на собрании… Из кухни несся дурманящий запах пирога. Люба, все такая же субтильная, бесцветная, Женя не видела ее со времен детского сада, вытерла о передник руки, сухо поблагодарила за салфетку, сунула ее за зеркало на комоде, чтоб никогда оттуда не доставать. Светлая квадратная комната была обставлена небогатой мебелью, во многом самоделкой – фанерный шкаф, стеллажи, в углу белела изразцами печка.
– Пойдем, я покажу тебе книги. – На полках сверкали, переливались новыми корешками подписки: Жюль Верн, Джек Лондон, Драйзер. Отец гордо протянул Жене карточки, где были обозначены полученные тома. – А знаешь, какая морока была все это добыть! Я с ночи ехал на Кузнецкий, на перекличку. А сколько денег на это ушло? Считай, половина моей зарплаты.
– Дай почитать Джека Лондона, – робко попросила Женя.
– Зачем? – строго спросил отец, – ты же неаккуратная, будут пятна на обложке. Все достанется тебе после моей смерти.
Такая дальняя перспектива не обрадовала Женю, и она не стала смотреть отцово богатство. Анатолий Алексеевич разочарованно вздохнул.
– Ну, прошу к столу, закусим, чем бог послал.
Бабушкин торт не понадобился. Стол был уставлен яствами – сладкий пирог и пирожки, селедка под шубой, салат, дефицитная копченая колбаса. «А бабушка говорит, он неимущий, – думала Женя. – Платит алименты двадцать пять рублей, конечно, рисует плакаты, переплетает книги, имеет заработки». Отец щедро накладывал еду на пластмассовые тарелки.
– Селедка просто во рту тает, Люба молодец! – сказала бабушка, чокаясь с отцом водкой из графинчика.
– Мне не в труд, – скривила губы отцова жена. Непьющая Люба цедила вместе с Женей домашний морс.
– Ну что ты, Надя, – он налил по новой, становясь словоохотливым, фамильярным, – вот до войны мы с тобой ели, помнишь – залом? Вот это была селедка, действительно… даже косточки можно глотать. – Он затянулся папиросой и сказал без всякого перехода: – В прошлый вторник был во МХАТе, на основной сцене, третий раз смотрел «Дни Турбиных», какая постановка, какие актеры! Яншин, Кторов.
– Да, Лариосик! – подхватила раскрасневшаяся бабушка. – Я помню Яншина еще молодым, до войны.
И Женя снова подумала, что они читают книги и ходят на спектакли, чтобы было о чем поговорить за столом.
– Ну как ты учишься, дочь моя? – Отец придвинулся поближе к дочери, но голос звучал как-то отстраненно. – Пятерки хоть иногда ставят?
– Почему иногда? Вчера получила по алгебре.
– Математика – это хорошо, перспективно. А что бы нам не потанцевать? – словно сам себя спросил Анатолий Алексеевич, вертя в руке опустевший графинчик.
– Я не умею, – заробела Женя.
– А я научу. Делов-то. Плавать я тебя научил? – Отец разболтанной походкой проследовал к шкафу, достал откуда-то снизу патефон, извлек из конверта пластинку с красной наклейкой. – Вот как это делается, – он покрутил ручку, и в комнате поплыла мелодия танго «Брызги шампанского».
Анатолий Алексеевич галантно обнял Женю за талию, зажал ей руку в поднятой своей и заскользил тапочками по деревянному полу. Сначала она спотыкалась, не попадала в ритм, но потом все получилось. Эти большие шаги, повороты; под конец папа опрокинул ее легкое тело на выдвинутое колено:
– Вот. А ты боялась.
У Жени кружилась голова от восторга. Бабушка и Люба вяло захлопали в ладоши. Весь танец обе искоса, недружелюбно, каждая из своего угла, наблюдали за ними. Люба, по определению, считала Женю Тамариным отродьем, бабушка полагала, что внучке танцевать преждевременно, что Толя кривляется, как всегда, пускает пыль в глаза.
– Папа, где ты научился так замечательно танцевать?
– Ну, как же – до войны молодым занимался в театральном кружке, разве я тебе не говорил? А теперь играю в Народном театре.
– В Народном театре? – переспросила Женя. – А кого?
– Ну кого же я могу играть со своим носом, – он ответил ей сдавленным смешком, – ясно, отрицательных героев.
Женя хотела сказать, что не такой уж у него отрицательный нос, но отец явно перепил, приустал, лег на кушетку, смежил веки. Они с Любой допили чай.
Трясясь обратно в полупустом автобусе, бабушка неприязненно говорила:
– Книгу ему дочке жалко. Вот куркуль! Всё для витрины, подумаешь, таких народных театров, знаешь сколько? Он в жизни актерствует, большой притворщик. Покормили, правда, на славу. Ты хоть довольна, что поехали?
Женя пожала плечами.
Как-то ранним воскресным утром, когда дел особых не было, а все не переделаешь и уроки выучены, Женя стала теребить бабушку за рукав:
– Пойдем в церковь… Всех скорбящих, я прочитала на ней – как называется, здесь, на Ордынке, совсем рядом.
– Да знаю я эту церковь, – отмахнулась Надежда Николаевна.
– Пойдем! – настаивала Женя.
– Чего тебе вдруг приспичило?
– Не приспичило, я давно хотела. А тут зашла после школы, старушка мне сказала, в воскресенье будет обедня, интересно!
– Слушай старушек, – пробормотала Надежда Николаевна. – Ну ладно, одевайся.
На улице подморозило, запекшееся, малиново-мясистое небо надвигалось на видный издалека храм. Под серыми сводами было прохладно, Женю удивило траурное убранство на главной большой иконе, обилие черного на маленьком возвышении, Женя не знала, что оно называется аналоем («и вспомнил я тебя пред аналоем…»
[6]
[А. Блок.]
). Это придавало скорбную торжественность слиянию с Тем, кто смотрел на них, сирых, с витража высокого купола. На верхнем ярусе пел хор.
– Хорошо поют… – только и вымолвила Женя.
Видя, как она недоуменно разглядывает черное убранство, бабушка тихо сказала ей на ухо:
– Это потому что Великий пост.
– А что это – пост?
– Когда нельзя есть мясо, молочное.
– Так у нас почти всегда пост.