Страница 43 из 300
Несмотря на воскресную службу, большой просторный храм лишь наполовину был заполнен – бедно, не по-зимнему одетыми старухами в темных платках, молчаливыми полуграмотными, как раз теми, благодаря кому в лихолетье выстояла, не сошла на нет наша церковь.
Они с бабушкой пришли уже к концу службы, когда не больно-то голосистый хор воздавал благодарение за вкушение Святых Даров. Как легко старушки преклоняли колени и мгновенно вставали, словно играли в только им понятную игру. Женя тоже хотела плюхнуться на влажный узорчатый пол, но бабушка удержала ее. «Ей бы – самой с колен не вставать, вымолить для меня судьбу не такую безрадостную, полегче», – думала Женя сейчас, через столько лет, во мгле пустыря, где вымерло все живое, среди ледяных теней. Тогда она могла не понять, а лишь почувствовать, что бабушка может заботиться о ней, но не может быть наставником. Как, скажем, в Тибете, где с рожденья ребенку, даже из бедняков, а таких там большинство, дается наставник, ведущий его по жизни. Вера метафорична (Бог поможет), развернутая метафора, сколько в ней утреннего и закатного света; дрожь пробирает деревья в предвкушении весны, сколько истинной, жаркой красоты.
Потом из алтаря вышел еще не старый поп с увесистым крестом, и все стали подходить, прикладываться к сусальному золоту.
– Не пойдешь! Ты пионерка. – Бабушка с силой схватила ее за локоть, но Женя вырвалась, поцеловала крест, а пухлую руку батюшки – постеснялась. – Стыдно ведь, – отчитывала ее бабушка по дороге домой, – небо за это время поднялось, стало дымно-голубым, – а если кто из школы тебя там видел?
Но даже тонкий свечной огарок, доставшийся ей от службы, всё в храме завораживало – загадкой, необыкновенностью, ничего общего с понурым хождением в школу, а позже, она знала, догадывалась – на работу.
– Видели – значит, сами ходят, – нашлась, что ответить Женя. – Я не боюсь. – И добавила уж совсем решительно: – Я не атеистка.
– А кто же ты? – строго удивилась Надежда Николаевна.
– Не знаю.
– Но ты же не веришь в Бога? – спросила она настойчиво.
– Я хочу в него верить. – Бабушка пожала плечами, совсем как отец. – Я хочу учиться на священника, – вдруг изрекла Женя, хрустя по снегу валенками.
Бабушка остановилась как вкопанная, покрутила пальцем у виска.
– Это же надо такую чушь вообразить! Где такое видано? Да женщин даже в алтарь не пускают. Не знала? Так вот я тебе говорю. В попы идут только юноши, мозгами повернутые. Слышишь? Сейчас не старые времена. Человек может стать кем угодно – летчиком, врачом, научным работником, как тетя Вера.
Женя обиженно молчала: «Почему на свете так все несправедливо устроено?» Женя не ведала, что в двадцать первом веке женщине будет позволено учиться на доктора богословия.
Бабушка выпустила Женю в жизнь некрещеной, как невзрачную птицу с плюхающими крыльями. Без высшей охраны. У бабушки жизнь все отняла – муж, умерший в тридцать лет, ссылка, – оставила ей советский кукиш.
В один из своих приходов к тете Оле, каждый выходной приезжать не получалось, в их захудалый флигель, Женя стала свидетельницей отвратительной сцены. Оля, как бесшумная тень, скользила по чистой, прибранной комнате, из которой еще не вполне выветрился запах дуста; Женя удивилась, что может быть строго, но уютно. Они привезли ей продукты – сыр, масло, муку, Оля замахала руками:
– Ну что вы, ей-богу! Маруся мне все привозит, приезжает, убирается.
Женя улыбнулась, вспомнила черноглазого профессора физкультуры, чьим гостеприимством они пользовались, приехав из Казахстана.
– А клопы докучают? – напрямик спросила Надежда Николаевна.
– Пустяки, Надя, если один-два попадаются, это не беда, о чем тут говорить.
Они пили чай с «раковыми шейками», с карамелью, когда в дверь резко постучали. В комнату, как ураган, ворвалась Луша, соседка снизу, в рваной кофте и стоптанных тапочках на босу ногу.
– У меня украли облигации! – начала она орать с порога. – Вчера только были, а сегодня нет. Сперли!
– Что ты хочешь этим сказать? – Наливаясь краской гнева, поднялась со стула Надежда Николаевна.
– А то и говорю! Вас, Надежда Николаевна, я знаю, а вот она, – Луша ткнула в Олю пальцем с нечистым ногтем, – нам чужая! Уехали – скатертью дорога. Нет, приезжают, навещают.
– Ей-то что?! – возмутилась Женя нелепостью, чудовищностью обвинения.
– А ты вообще заткнись, безотцовщина! – Всех оскорбила.
– Разъяренная бабушка подошла к Луше вплотную.
– Что, Ольга Михайловна, кристально честный человек, добрый, она сорок лет в больнице проработала, полезет к тебе за какими-то бумажками? И не стыдно такое наклепать?
– Мне ее доброта на хрен не нужна. Добренькие нашлись! Я в милицию пойду. Сами лучше по-хорошему верните!
– Уймитесь, уймитесь, – мягко выпроваживала ее Оля, какую глупость вы говорите. Мне жить-то осталось… с гулькин нос.
– Нос мы тебе прищемим! – орала Луша уже в коридоре. – Есть свидетели, ты ведро выносила.
– Какие еще, к черту, свидетели? – Удрученно развела руками Надежда Николаевна. – Обычная, элементарная зависть, что мы переехали в лучшие условия, она уже всё вынюхала, в домоуправлении.
Вечер явно был испорчен. Надежда Николаевна как могла увещевала, успокаивала Олю – что с этой лярвы возьмешь, то истопник у нее, то плотник, водку пьют. Кто-нибудь из них и взял. Но тетя Оля не больно-то расстраивалась; похоже, ей было почти безразлично.
– Плохо, что все это при Жене. Почему девочка должна слушать мат, всякую гадость?
Из старинного Олиного секретера на них смотрело с фото лицо тети Веры, с толстой косой, и они вместе, соединенные наклоном головы, снятые в какой-то далекий, счастливый год.
– Хирею я без нее, – отведя в сторону грустные глаза, сказала Оля, провожая их до двери.
Через несколько дней Оля позвонила из автомата, облигации нашлись; Луша поднялась к ней и сквозь зубы попросила прощения. Правда, потом говорила кому-то в коридоре: «Ей на погост пора, а она комнату занимает, лучше бы досталась кому».
– Это я пойду в милицию! – кипятилась в трубку Надежда Николаевна. – Она захлопнет свой поганый рот!
Встав поодаль и прислушиваясь, Женя представила, как Луша хлопает ртом, словно крышкой парты.
– Что правда, то правда, – каким-то высохшим голосом говорила Оля, – пора мне.