Страница 41 из 300
Второй фасад этого нелепого дома, над ними было еще два этажа, напоминавший красное пьяное лицо, выходил в маленький дворик на Пятницкую, где на углу громоздилось здание Первой Образцовой типографии. Из кухни она сбега́ла несколько маршей с помойным ведром, но как-то открыла парадную дверь, с Ордынки, взбежала на четвертый этаж, и у нее закружилась голова. Она даже отскочила от стрельчатого окна, так неудержимо ее влекло броситься вниз. «Все равно, говорят, скоро будет Третья мировая война, отец велеречиво сказал: “Американцы хотят захватить нашу страну, но мы дадим отпор”. Как так, если у них атомная бомба? Разбомбят всё: и типографию, и Кремль, сосчитать до трех не успеем. Лучше уж сразу – вниз головой. Потому что она никому не нужна, ни в школе, ни здесь. Тамара гложет по пустякам, все ей не так, отец как неродной. Вот возьму и выброшусь, докажу им». Правда, Женя не знала, что она докажет. О бабушке она не подумала, какое это для нее будет жуткое непоправимое горе, она просто не переживет. Бабушка стала ей докучать. «Я и так болтаюсь между небом и землей», – пришло в голову, но тут же она представила, как на асфальте валяются ее вывалившиеся окровавленные мозги, а она лежит и понимает, что ей никто уже не поможет.
Несколько раз Женя входила в парадный подъезд, оглядывалась по сторонам, как затравленный зверек, нет ли кого, и взбегала на четвертый этаж, даже распахивала окно, из которого веяло колючим морозом, но совладала с собой, сообразила, что это не игра, что-то удерживало ее. А вскоре нелепое страшное желание и вовсе прошло.
Хорошую школу не удалось найти, хотя у Жени были вполне приличные отметки. Заканчивалось первое полугодие, она поступила в семилетку; в классе было много второгодниц, на них трещала школьная форма, на толстых девахах, на два, и даже на три года старше ее. Ясно было, что дальше учиться они не пойдут, семь классов бы одолеть. Женя слышала их разговоры о мальчишках, а то и взрослых мужчинах, ей становилось не по себе, нарастала неприязнь. Преподаватели, правда не все, учили шаляй-валяй, не напрягались. По утрам, до уроков, всех учеников, от мала до велика, выстраивали на линейку в школьном коридоре, проверяли чистоту воротничков и манжет под нарукавниками, а младшеклассницам – заглядывали в уши. «Я бы им заглянула! – мрачно думала Женя, – только бы заболеть, пропустить хоть недельку». Но на здоровье, благодаря бабушкиным стараньям, не приходилось жаловаться. Классная руководительница Зинаида Сергеевна, женщина лет сорока пяти, с крашенными красным стрептоцидом волосами, завитыми щипцами, вела географию. Ее водянистые глаза под выщипанными бровями, скользили, как указка, поверх голов, ничего интересного сообщить своим ученицам она не могла или не хотела, и Женя путала Гренландию с Исландией. Пухленькая англичанка, с мелким перманентом, как только кончался урок доставала металлическую пудреницу и яркую помаду, видимо, подкрашиваться в учительской она считала неприличным. Женя переживала, что у нее без дополнительных занятий снова будет хромать английский, но училка плавала сама, Женя подумала и не стала спрашивать, почему они на уроках совсем не говорят на языке? Та бы только рукой махнула: «А ты бы нашему завучу задала вопрос. Ведь указание было как бы полугласное, но вполне определенное: читать и переводить со словарем и никакого разговорного. Ишь, чего захотели!» Наталья Вениаминовна Цаплина, совсем пожилая, стриженная в кружок и очень строгая, преподавала литературу. Это она в шестом классе, когда Женина соседка по парте Слюнкова вышла отвечать и забарабанила: «В стихотворении “На смерть поэта” Лермонтов показал загнивание высшего общества… А вы, наперсники разврата», – хотела с тем же пафосом продолжить, но Наталья Вениаминовна резко оборвала ее: «Показывать можно нижнюю юбку. Где же русский, могучий?» Класс глупо заржал.
Скучно и безутешно было бы Жене учиться в семилетке, если бы не Мария Ивановна Королева, математичка. Высокая, лет тридцати пяти, с коком волос, с открытым скуластым лицом, на котором вольготно помещался крупный нос, она любила свой предмет и старалась внушить эту любовь нерадивым ученицам. В алгебре с геометрией не все понятно, зато честно, не надо клепать на Чацкого, что он ненавидел светское общество за крепостничество, а Пугачев был предшественником декабристов, математика и в советской школе – наука правдивая и точная. Связывала Женю с Марией Ивановной и одна маленькая общая тайна: как-то повстречав ее в морозных рассветных сумерках по дороге в школу, Женя теперь нарочно выходила чуть раньше и дожидалась ее на углу Большой Ордынки. Мария Ивановна жила в Кадашах. Кристаллы снега сверкали на ее кубанке и козликовой шубке. И сейчас,
на пустыре,
стряхивая изморозь с задубевшей куртки, углубляясь во тьму, Женя словно видела в отдалении полусказочный силуэт из своего отрочества. Сначала Мария Ивановна думала, что их встречи случайность, но потом все поняла и, широко улыбаясь, приобняв Женю, переходила с ней улицу. Говорили о пустяках, но Женя млела от счастья. На подходе к школе Мария Ивановна снимала руку в красной вязаной перчатке с ее плеча, и дальше, в течение дня, соблюдала дистанцию, но… завтра Женя, подняв воротник шубейки, снова ждала ее на углу ради доброй улыбки и нескольких ободряющих слов и всерьез расстраивалась, когда вдали не появлялась высокая стройная фигура; значит, сегодня у Марии Ивановны были уроки во вторую смену. В открытую дверь Женя исподволь наблюдала особую жизнь учительской, видела, как Мария Ивановна в плиссированной юбке сидит на стуле и курит папиросу. Она знала, что у нее муж военный и маленький сын, но, конечно, не решалась расспросить о них. Женя из кожи лезла, чтоб первой решить задачку, заработать пятерку – ее любовь граничила с обожанием, и, разумеется, она ничего не говорила об этом ревнивой бабушке, которая не могла нарадоваться ее успехам.
24
В жизни Анатолия Алексеевича, ее отца, тоже произошли перемены. Он жил с Любой, ее подросшим сыном и сварливой матерью в одной перегороженной комнате и, понятно, не мог пригласить туда Женю. И вот, в квартире был телефон, он позвонил и радостно сообщил, что он с женой (он не говорил до времени, чтоб не сглазить) получил наконец свою комнату в финском домике и зовет дочку с бабушкой к ним в гости в ближайшее воскресенье.
– Вот здорово! – щебетала Женя, – давай подарим папе что-нибудь на новоселье.
– На какие шиши? – передернулась бабушка.
Женя надула губы и решила срочно вышить крестиком красивую салфетку. А Надежда Николаевна купила торт, может быть, с намеком: что ты, то и тебе.