Страница 295 из 300
19
Женя не могла вспомнить, как она (не разберешь, ранняя весна или поздняя зима) оказалась в тот день на Балчуге, наверно, ехала из Третьяковки, где работала в запасниках, в этом темноватом холодном трюме, предбаннике обозримого искусства. Москва-река под коркой нестойкого льда с черными прогалинами густой воды, скользкие ледяные крючки вцепились в водную мякоть, вдали маленький дебаркадер, как белый телок в загончике. Троллейбус тащился с Пятницкой, поднимаясь по Москворецкому мосту, шел полудождь, полуснег, она бы и задремала, потому что веки смежались, но вдруг как во сне, не вполне наяву, Женя увидела Тамару, свою мать. Она тяжело спускалась по каменным ступеням на улицу Осипенко, в руке кошелка с провизией, на голове фетровая шляпа, похожая на панаму со странным гипюровым цветком, из-под которой выбивался на лоб уже не травленный краской седой волнистый клок. Старомодное двубортное пальто, короткие разношенные сапоги, похожие на двух пегих уток. Женя всё разглядела, и такая пронзительная жалость впилась в нее цыганской иглой. У нее есть все или почти все, поездки, интересная работа, а у Тамары – никаких событий, одна рухлядь да эта кошелка с продуктами. Тамара сама так захотела? По-черепашьи, но верно тащилась к такому финалу? Но одно слабое желание человека не объясняет рытвины пути, тот холодный деревянный пенал, который замыкается навсегда. Надо простить? Толкалось и жгло в груди, все забыть и простить. От одиночества к одиночеству тянется невидимый мост, который не смог разглядеть Данте в своем подземелье, потому что его стальной взгляд бороздил группы грешников, разве измена одного человека другому – это грех? Может быть, но вряд ли, хотя церкви обвешаны не только иконами, а гроздьями грешников. Зря она хочет отвлечься, ищет для себя уловки, в ближайшие псевдовесенние дни она увидится с Тамарой, чтобы обуздать и прекратить стыдную ссору, можно сказать, длиной в жизнь.
На другой день с коробкой хороших конфет и бумажным пакетом с фруктами она прошла от метро до Овчинниковского переулка, за ночь выпал, наверное, последний снег, он лежал редкими припухшими островками. Странная свежесть разлилась в воздухе, снег пах парным мясом. Женя подумала, что здесь, наверно, когда-то обрабатывали овечьи шкуры, отсюда название, а еще раньше, может, гоняли овечьи гурты вдоль речки Канавы. В общем, овчинка выделки не стоит, а люди десятилетиями тут жили, и последний полуторжественный выход был только на погост, ничего не могли переменить в своей судьбе и свыклись с этим.
Дом стоял целехонек, напоминая гнилой зуб с корневищами ползущих лестниц, смесью дерева со штукатуркой, и сносить его пока не собирались. В коридоре и на кухне было пусто, все на работе, Женя несказанно этому обрадовалась. Обшарпанная дверь оказалась незапертой, Женя не стала стучаться, просто потянула ее на себя. Ставни в большой комнате, где ничего не изменилось, были только прикрыты, Женя вообще держала их нараспашку. Сердце у нее сжалось от неясного страха, почудилось, что на кровати лежит Настасья Филипповна, зарезанная Рогожиным. И в этих домотканых сырых сумерках посреди комнаты на стуле сидела Тамара, уставившись в одну точку, щеки в татуировке морщин, на ней был несвежий байковый халат и большие, не по размеру, тапочки.
– Мама, – выдавила она из себя слово, которое Тамара, возможно, ждала много лет. Она так же продолжала сидеть вполоборота, только, как показалось Жене, слегка вздрогнула. – Мама, – сплетала слова дочь, – я решила приехать повидаться, вот конфеты, фрукты, – она выложила на стол свои дары.
– Совершенно ни к чему, – сказала Тамара уже старческим голосом, – можешь забрать себе. – Тамара словно кого-то видела под потолком, в пустоте. – Сегодня Яша два раза прилетал.
– Какой Яша?
– Яков, мой ангел-хранитель, я его так называю. Но еще не за мной, так, проведать.
– Но ведь ты же неверующая? – изумилась Женя.
– Была, а теперь во Всех скорбящих хожу.
– Мама, – Женя стала теребить ее за плечи, но Тамара отстранилась, сила в ней еще была. – Мама, – проговорила она более решительно, – давай забудем все, я хочу наладить наши отношения.
– Матерью называет… раньше надо было, – она повернулась к столу, накрытому серой клеенкой, где красовался никелированный чайник, но чаю не предложила. – А вот твой папочка, к слову сказать, крутил с бабушкой.
– Что крутил? – не поняла Женя.
– Роман у них был, а потом она мне его сплавила.
– Роман с учительницей? – Женя не поверила.
– Во всяком случае, – отступила на шаг Тамара, – поцелуйчики их я видела.
– Не верю! – Державшиеся втайне от нее письма, звонки, надписи на книгах…
– И тебе не казалось странным, что он всегда называл ее по имени, на «ты»? А это как хочешь: верь или не верь, она, по мне, и не мать вовсе, всю жизнь мне сломала, искорежила. Когда я молодой была, не отпускала ни на шаг – ну как тебя. Ты не знаешь, как я любила Толю, твоего отца, – сказала она прочувствованно, – так она всё испоганила, ссорила меня с ним, как могла. А когда родилась ты, вообще заявила, чтоб я тебя не трогала: «Ты не потянешь, не сможешь воспитать, а я пе-да-гог».
– И ты согласилась?
– У меня была послеродовая депрессия. – Женя вся кипела. – А что мне было делать? После развода с твоим отцом она и говорит: «Ищи себе мужа, ни о чем не беспокойся. Я и материально Женьку обеспечу, позабочусь». Помнишь, да ты еще маленькая была, жених у меня появился с двумя дочками, так она мне угрожала: убью!
Женя взорвалась:
– Врешь ты все, наговариваешь, – она представила интеллигентную, деликатную бабушку, размахивающую колуном.
– А что плохого, – продолжала Тамара, будто не слышала, – если бы они пришли к нам, прописались на наших четырнадцати, нас было бы уже не трое, а шестеро, по два метра на душу…
– Как в могиле!
– Нас тут же бы на очередь поставили и быстро дали. Ему как участнику войны.
– Что ты городишь? У нас и так никакой жизни не было, а так – кошмар!
– Бабушка зато считала, что и мать, и отца – всех заменит. Только представь себе, мне тогда, как тебе сейчас, тридцать шесть было, и ничегошеньки, эта ведьма всего меня лишила.
– Как ты с Клавдией ладишь? – произнесла Женя, не зная, о чем спросить.