Долгая жизнь камикадзе

– Что Клавка? Она и в аптеку сбегает, и врача вызовет – у меня давление двести бывает. А Тайка, она же сикушка, свиристелка, что с нее возьмешь? – Тамара сглотнула воздух. – Вот Клава мне все поминает, что я снотворное, люминал бабушке приносила, понимай так, на тот свет ее отправила. А у меня капли жалости к ней нет, она просила – я доставала.

– Ты чудовище! – чуть ли не прокричала Женя, она же твоя родная мать!

– Мы родня только по крови, – спокойно ответила Тамара.

– Крыша у тебя поехала, уж точно.

– Ну уж извини, у меня, если хочешь знать, одни грамоты, благодарности. Кто бы меня к детям допустил?

Женя усмехнулась.

– Это там, а дома ты распускалась, давала себе волю и чужих не стеснялась…

Тамара взглянула на нее в упор.

– А я косила… под шизню. Ты забыла, какое тогда было время: сажали за все, за любое лишнее слово, у меня две подруги были, одна Ирма, ты ее в альбоме видела, так и сгинула в лагере, сболтнула спьяну в компании: «А что если товарищ Сталин усы сбрил бы?» Как ей пришла на ум такая глупость? Тогда не разбирались – «смеялась над вождем, порочила». А вторая, Наталья, уж не помню, за что ее прижучили, вернулась полным инвалидом, в Сибири цингой болела. И ты держи язык за зубами, на всякий случай.

Женя слушала вполуха про Тамариных подруг, ошеломило ее признание, неужели Тамара косила под психа, когда на нее накатывала очередная блажь? Женя никак не могла поверить.

– А что меня ты не любила? – наступала она на мать. – Так невозможно притворяться! – выкрикнула с отчаяньем. – От тебя исходила только злость, ты не любила меня.

– Мне не давали тебя любить… – сказала Тамара чуть слышно и больше не произнесла ни слова, замолчала, замкнулась, словно надвинула на себя хламиду полутемной, постылой комнаты.

Женя ничего больше не смогла из нее выудить. Душевный разговор не получился, примирение не состоялось. Надо было уходить, выбираться из этой гнетущей тишины. На обрывке бумаги написала ей свой теперешний адрес. Нет, она бы не смогла ее обнять, тем более поцеловать на прощание, у нее бы просто не получилось. Женя попрощалась каменным голосом, не задумываясь, что пройдет совсем немного… что больше она не увидит ее живой.

Если бы знать, если бы нам дано было предвидеть… Но тогда у нее не было ни малейшего желания снова видеться с ней, заботиться, все расползалось по швам. Пошатываясь, она вышла в безлюдный коридор, прошествовала мимо закопченных кастрюлек, допотопных бельевых баков в распахнутой кухне. Само собой случилось, или дверь она сильно долбанула, с крыши с неживым треском свалилась большая продолговатая сосулька, как нож для разрезания бумаги, пролетела в каком-то сантиметре от нее. Женя вздрогнула, она не хотела думать о Тамаре, чувствовала, что за досками ставень ее мать, кряхтя, наливает чай в чашку с треснувшей ручкой, пьет остывший мелкими глотками, а после ложится на кушетку, как в вечный покой. Увиденное и услышанное в этой окаянной, не сдохшей комнате буквально распирало ее, не терпелось с кем-то поделиться, с отцом! Он уже вышел на пенсию, сидит дома, она не будет звонить, так нагрянет и выпьет водки, если нальет, а он нальет.

Каких-то сто метров от метро «Рязанский проспект», и она там, взбегает по лестнице его полубарака, дверь тоже оказалась приоткрытой, – что за привычка у них, старых, – она постучала костяшками пальцев, поскреблась в дверь комнаты, с которой лохмотьями слезала краска.

– Входи, Женя, – услышала она ломкий, как лед, отчетливый, мало на чей похожий голос. Отец поднял голову над переплетенным толстым журналом, который изучал за столом. Значит, увидел ее через прокуренный тюль занавески. Все в этой комнате было маленькое, тесное, как его теплая пижама, он носил ее, когда еще не располнел. – Что-нибудь случилось? Ты такая бледная.

– Я была у Тамары, – проговорила Женя, снимая пальто.

– Зачем, скажи на милость? – Отец вскочил из-за стола, по-бабьи ударил себя по ляжкам длинными руками. – Что ты у нее забыла? – спросил он с металлом в голосе, холодно. – Ведь сама говорила – «ноги мой там не будет».

– Хотела посмотреть, как она живет.

– Ну и что, посмотрела? Зачем это тебе? – Нет, не пролившийся поток лет, не собственное заскорузлое благополучие не сбили пены с его непроходящей злости. Женя подавленно молчала. – И как живет мамочка? – ехидно поинтересовался Анатолий Алексеевич. Начинался второй акт тяжеленного разговора с родителями.

– Плохо, – вздохнула Женя, – совершенно одна.

Анатолий Алексеевич хмыкнул.

– Так она сама этого хотела.

Женя откинулась за столом, заговорила без проволочек.

– Она мне рассказала много странного.

– Да ну? – спросил уже весело он, не скрывая любопытства.

Открыл дверцу маленького холодильника, извлек оттуда всегдашний сыр, соленые огурцы и бутылку с прыгающими буквами «Коленвал». И стопки оказались под рукой.

– Почему вы не поставите этот звероящик на кухню, у вас и так тесно?

– А они приворовывают, – было понятно, что отец говорит о соседях. – Им всегда есть хочется. Так что же Тамара тебе сообщила?

Они небрежно чокнулись.

– Даже не знаю, как сказать, – замялась Женя.

– А ты говори как есть, тоже мне, реверансы…

– Что у вас с бабушкой были любовные отношения, роман, скажем так.

– Роман? – Анатолий Алексеевич покраснел, в пробоину между зубами сунул пластмассовый мундштук, он теперь пользовался мундштуком. – И ты, дурочка, поверила? Она же на двадцать лет меня старше, даже больше!

Женя опустила глаза, словно сама все это придумала, измыслила.

– Потом, правда, пошла на попятный, ведь доказательств у нее нет, я поняла. Сказала – видела, как вы целовались.

– Какой вздор! Ведь бабушка – мой педагог. И зачем ей понадобилось все это говорить тебе? Ты закусывай, добавил, вкусно хрустя огурцом.

– Не знаю. Это еще не всё, – Темная словесная энергия распирала Женю, требовала выхода. – …Еще, что она косила под сумасшедшую, чтобы не сказать лишнее, не загреметь в КГБ по доносу.

– Ну и ну! – Отец покачал головой и зажег потухшую папиросу. – Семь бочек арестантов!

– А разве тогда не могли забрать, замести? Кто трепал лишнее? Что подруг ее прищучили, замели. Привирает?

– Могли, но это не о ней. Бабушка видела, что она не совсем в порядке, что ум за разум заходит, но вместо того чтобы показать врачам, безудержно ее баловала, как, впрочем, и тебя, да, да.

– Тамара сказала, что у нее была послеродовая депрессия.