Долгая жизнь камикадзе

15

Нет, она не могла оставаться в этом коммунальном гадюшнике, съевшем ее молодость, не оставившем ну никаких хороших воспоминаний. Она уедет отсюда, чего бы это ей не стоило, с первого этажа, где под окнами по вечерам бузят пьяницы, а днем галдят на лавочке необъятные тетки. Женя подсчитала свои накопления на сберкнижке, она не была транжирой, кое-что удалось отложить за эти ее трудовые годы, недостающее одолжила у так благоволившей к ней Софье Петровне. Получилось три тысячи, на первый взнос хватало. Она понимала, что на кооперативное жилье в пределах Садового кольца она не наберет, значит, надо покупать в каком-нибудь зеленом месте, на окраине Москвы. И она остановилась на Борисовских прудах. Когда поехала смотреть сияющий белизной блочный новострой, привлекло, понравилось все: похожая на серебряное блюдо гладь прудов с разрушенной плотинкой, густые заросли ивняка прямо под окнами, поле с высокой травой и дикими яблонями; она, конечно, не подозревала, что это и есть страшный, зловещий пустырь, другим краем уходящий, упирающийся в район проживания ее отца, зверь-пустырь около Каширки, окаймленный промзоной, перевернувший, переколдобивший ее всю, явивший жуткие картины ее жизни, где она сейчас брела на ощупь, из последних сил.

Зимой буду здесь на лыжах кататься, и Царицино с его архаическими развалинами недалеко – беззаботно подумала она тогда, здесь начнется, очнется моя новая жизнь. А что до метро надо добираться пешком – не беда, она молодая, потом пустят какой-нибудь транспорт. Она наведалась в патриархальную деревеньку Братеево, мало напоминавшую подмосковные села, ее встретили приветливым мычанием коровы, все пегие, с большим выменем, – «куплю бидончик, буду ходить сюда за молоком». Так перелопаченная, впитанная душой темная замоскворецкая брага, то ли сукровица, то ли что-то и похуже, орущее из каждой щели костоломное бытие, готово было преобразиться в животворную, бело-прозрачную жидкость, чистейшую на земле; переливающиеся тусклым золотом шелковые метелки высоких трав, способные смести и стряхнуть густой налет возобладавшей копоти.

Сборы были легкомысленно недолгими, она хотела оставить в темной лазейке, в доме на Озерках, всю эту бессмысленную, рассыпанную по годам труху, пусть Тамара распорядится, то-то у нее будет радости, что горемычная дочка наконец свалила, уехала. Злая обида на мать укоренилась в ней, она послала Тамаре в Болшево короткое письмо с просьбой приехать, объясню всё, когда увидимся, – подумала. Тамара не ответила и не приехала, пришлось отправить телеграмму: «я выписалась», поправила на «выписываюсь», а то решит, что дочь выкинула финт, еще передумает, кто же бросается жилплощадью в центре Москвы?

Тамара явилась с пучком, завитым щипцами, в разношенных босоножках, в казакине поверх узорчатого платья.

– Садись, – Женя начала без обиняков. – На днях я уезжаю в новую квартиру, всё, что здесь, оставляю тебе. Довольна? Две комнаты.

Похоже, Тамара не расслышала, так безмерно было ее удивление.

– Что, Димины родители дали деньги? – спросила она севшим голосом.

– Нет, мы расстались.

– Ты не создана для семьи, – пробормотала Тамара.

– Квартиру приобрела я сама, кооператив.

Тамара даже присвистнула от удивления:

– Отчего же ты такая богатая?

– Я не богатая. Откладывала часть зарплаты плюс гонорары. – Женя спохватилась: – Какое тебе дело? Я позвала сказать, что я ничего не забыла и не забуду, что было у нас. Димка – последняя капля. Я не хочу тебя больше видеть никогда! – встрепенулся ее голос. – И прошу не разыскивать меня. Ты поняла?

– А как же, как же, – начала было Тамара, – ведь я уже пенсионерка.

– Но вот с таким аппетитом, – не выдержала Женя, она хотела не касаться этого, – на молодых мужиков.

– Но кто же меня похоронит? – плаксиво завела Тамара.

– А это твои проблемы, не надо было подкладывать свинью дочери, единственной дочери, – она мысленно обругала себя за ненужный пафос. – Ну вот, я все сказала, – закончила жестче, чем собиралась. – Чего тянуть волынку?

– Но обожди, не так сразу, все это свалилось мне на голову…

– Чего ты еще хочешь от меня? Слезами ничего не поправишь.

– Но ты – совсем безжалостная, нетерпимая, это у тебя от отца, от Толи. – Похоже, она хотела еще что-то добавить, но махнула рукой и попятилась к двери со своим ридикюлем.

Женя слышала, как на кухне Тамару, совсем раскисшую, увещевала Клавдия.

– Что, так и сказала – не похоронит? – Женя, ведь она этого не говорила, удержалась и не появилась. – Расплевалась ты наконец с Женькой, Александровна, кому нужна такая дочь? Ну чего куксишься? Тебе же две комнаты достались, я бы плясала на твоем месте…

Никаких танцев не случилось. Через три дня после тяжелого разговора заказанный Женей полупустой фургон затормозил около ее нового жилья с видом на Борисовские пруды. Она стояла посреди квартиры, среди немногочисленной привезенной утвари, смотрела на голые стены, обклеенные сероватыми обоями, и сердце заходилось от радости. Не халупа, впервые в жизни нормальная квартира! Она прижалась горячей щекой к стенке и впервые с детских лет заплакала от радости. Здесь, у окна, она поставит письменный стол, водрузит на него пишущую машинку, в ящики положит бумаги… Она прошла в ванную, потом на кухню, потом снова вернулась в маленькую кафельную обитель, открыла поочередно краны, горячий, потом холодный, забавлялась, как ребенок, вспомнила, как бабушка лишила ее самого необходимого, ведь она тогда подрастала, обрекла на еженедельный поход в баню, и все из-за отдельной жировки, чтобы не зависеть от Тамары, а Тамара, даже отсутствуя, нависала над ними своей тенью, как затаившийся вулкан.

Нет, Женя пока нисколько не жалела, – ей еще не приходилось плестись от метро морозной ночью, – о том, что Москва, ее центр, осталась далеко, с пропитанными копотью, бензином стенами домов, сиротством кособоких дворов. Ей не вспоминались маковки церквей, старый Арбат с завитушками домов. Ведьмин молот детства как будто приподнялся, тяжелая рукоять надломилась, и больше он не опустится.

Женя взяла в месткоме ссуду, купила самое необходимое – тахту, новое постельное белье, журнальный столик, кое-что на кухню, достала прибалтийский торшер. Бирюк-фотограф из редакции уступил ей очередь на простенькую стенку. В прихожей был большой встроенный шкаф, в него уместились ее несколько платьев и юбок, обувь, новая синтетическая шуба. Устроившись, Женя пригласила отца, поставила на журнальный стол шампанское. Он его осторожно отодвинул: