Страница 289 из 300
– Ты же знаешь, дочь моя, я пью водку, и достал бутылку. Он стал чаще и больше пить, но кто тогда не пил, в начале семидесятых? Бегло оглядев обстановку в комнате, он знал и про ее разрыв с Димкой, и про неудавшиеся Тамарины шуры-муры, и про ее поход к Диминым родителям, опрокидывал рюмку за рюмкой, закусывая бутербродами с кетой и потихоньку пьянея, витийствовал в клубах «Беломора»:
– А что тебя так изумило, дочь моя, ты разве не знаешь свою мамочку, для нее нет морали, она способна на любую гадость. Что вы расстались – всё к лучшему, жить с завхозом, притворяющимся актером, это для тебя мезальянс, но я понимаю его родителей: кто же захочет иметь внуков от такой, – он не мог спьяну подыскать слово, – какой она тебя описала, ведь матушка тебя оклеветала, так? И не вздумай ей простить, сама нарвалась, – он привычно хлопнул ребром ладони по столу.
Женя и не собиралась. «А вы с Любовью разве хотели моих внуков?» Понимая, что перебрал, Анатолий Алексеевич засобирался домой и, прощаясь, разлаписто обнял ее:
– Ты молодец, Женька, что не растранжирила деньги, поступила с умом, обзавелась своим жильем, – он вздохнул: – не подумай, что мне это не особо радостно, – в общем, ты молодец, взялась за ум, теперь зови гостей, другое дело.
Неизвестно, на что намекал Анатолий Алексеевич, – на новоселье Женя пригласила только сослуживцев, всю редакцию, включая машинисток. Ей подарили старинную люстру, купленную в складчину в антикварном, мужчины тут же, не откладывая на потом, ввинтили ее в низкий потолок. Голубовато-желтый свет из чьей-то былой жизни озарил комнату. Потом слушали пластинки Жоржа Брассенса, Эдит Пиаф, даже пробовали танцевать под заграничный блюз. Когда все поели и выпили, деликатно пожелав Жене успехов и перемен в личной жизни, машинистки сноровисто убрали со стола, помыли посуду. Вечер явно удался.
Женя полюбила уходить среди высоких трав туда, где на темной таинственной глади замерли водяные лилии, любила собирать цветы на тонких стеблях, тянущихся в небесную голубизну. В каждом зеленовато-перламутровом жуке жило, шевелилось маленькое солнце, а бессонный механизм Земли, двигающий своими колесиками, казалось, замер в этой цветочно-травяной мистерии. Среди медового царства слева белела колоколенка Коломенской церкви, ее крестик словно прильнул к низкому облаку.
Получалось так, что в жизни действительно все наладится. Но время явно медлило с переменами, сбилось с толку, будто у нее впереди было еще лет восемьдесят-сто, а на самом деле – половина от восьмидесяти. Время медлило с переменами, давая ей понять, что они лишь иллюзорно могут быть связаны с новыми стенами и обстановкой, с портретом молодого Пастернака в темной рамке, с рыженькой машинкой «Колибри», водруженной на письменный стол. Пружина перемен в чем-то другом, только в чем? Если бы знать. И чтобы не оступиться вновь и вновь, раня ноги о старые грабли, надо просто привыкнуть к новой яви (дом был заселен лишь наполовину, и по вечерам она себя ощущала единственным пассажиром большого безлюдного корабля), совсем неплохой действительности, окунающей в весеннюю купель, ударяющей о стекло снежными подушечками веток фруктовых деревьев, разрастающихся, несмотря на положенный им срок взросления. Во время созревания весны они обнимали ее зелеными петлями ветвей, с живыми солнечными родинками, звали в свою возникающую тень, скрепляя нерасторжимые узы привыкания. Эта тихая скрипичная музыка привычки заглушила черные литавры ее прошлого, и она знала, уже никогда не будет там ее души, эта созерцательная музыка Борисовских прудов привязывала множеством тонких ниточек, не обещала разлуки.