Долгая жизнь камикадзе

– А ты хоть Толстого с Шолоховым прочитал или так же урывками перелистывал?

Димка замялся, прихлопнул комара, залезшего под грязное совхозное одеяло.

– Вообще-то у нас в Щукинском советскую литературу давали, – сказал он после паузы.

– Давали, как колбасу, – усмехнулась Женя. – Что ж ты таким неучем выполз оттуда?

В Москву возвращались в осеннюю непогоду, по кузову старика «москвича» молотил дождь со снегом, думали, не доедут, в багажнике бултыхались бутыли с вином, ящики с виноградом.

– Ты что же, дряннуха, сообразила, аборт сделала? – в крик отчитывала ее по телефону названная свекровь. – Зря, что ли, мы со стариком вам денег на Молдавию дали? Кукушка! Тебе уже за тридцать, почему ты не хочешь иметь детей? Не подходит тебе мой сын, так и скажи прямо, не юли. Не денежный он, так мы будем помогать, коляску, всё купим.

– Что ты ей, сучке, доказываешь, чуть ли не умоляешь? – Оксана, Димкина сестра, вырвала трубку из рук матери. – Послушай, тварь, – лютым голосом сказала она, – если ты еще хоть один аборт сделаешь, катись ко всем чертям, я тебе лично набью морду, так разукрашу, на свою работу хваленую не пойдешь, – грозила она. – Все рожают, а она выше этого.

Женя хлопнула трубку на рычаг, но Димкина сестрица не унималась, разошлась, позвонила снова. Возмущенная Женя на этот раз не дала ей сказать ни слова.

– Я не хочу и не буду такой клушей, как ты!

Дима угрюмо встрял:

– Они кипятятся, но они правы. Не хочешь со мной жить? В чем дело? Я уже говорил тебе, мог бы, сам родил, – пояснил он свое горячее желание стать отцом.

Женя кусала губы, не сможет она притереться, приноровиться к этой своре, и зачем? На стене, на дешевых часах волосатый палец кесаря смотрел вниз, приказывая добить гладиатора, отмерял им их жесткое время, перед тем как оно рассыплется на горстку серых бусин.

Приближались новогодние праздники, оказавшись в своей стихии, Дима был доволен, примеряя костюм Деда Мороза перед зеркалом, – наконец-то он принесет живые деньги, не будет бить баклуши. К ним зачастила Тамара, заполошная, раскрасневшаяся с улицы, с продуктовой сумкой, в которой всегда было что-нибудь вкусненькое: печенье, конфеты «Коровка», колбаса с сыром. Улыбаясь во весь рот, она игриво поправляла кончиками пальцев седые Димкины усы, не могла нарадоваться на него. Как-то придя домой с работы и, стряхивая со своей цигейки шитье снега, Женя застала сцену, от которой у нее потемнело в глазах, Тамара лезла с объятиями и поцелуями к Диме, норовила прижаться к нему, а он мягко отстранял ее: «Что вы, не надо, Тамара Александровна».

– Ты что к нему лезешь? – запетушилась Женя, оттаскивая Тамару от Димки. Женино лицо пылало, как нарумяненный нос Деда Мороза. – Старое вспомнила, как подруги меня лишила? Лялю на даче помнишь? Любишь, обожаешь ты молодых, а самой ведь шестьдесят скоро. Вот карга ненасытная!

– Но он же мой зять, уймись, – глупо протестовала Тамара, меховой берет съехал ей на ухо, шарф свалился на пол.

– Я вижу, какой зять! А ну убирайся отсюда вон! Чтобы ноги твоей здесь не было. – Она обхватила Тамару, что было трудно при ее габаритах, и стала выталкивать в коридор. – Забудь сюда дорогу.

– Но я здесь прописана, – жалко возражала Тамара, ретируясь на кухню.

– Что ты так с ней, мать же она тебе! – отчитывал ее Димка, а сам отводил глаза в сторону: увидев смятую постель, Женя могла подумать всякое. – Соседи говорят, она замешана в смерти твоей бабки, так? – выпалил он совсем некстати.

– А это тебя не касается, кто в чем замешан, – обрезала его любопытство Женя, она вообще теперь с ним ничем не делилась, не разговаривала по душам.

– Да брось, – уже решительно сказал Дима. – Подумаешь! Раздувать такую ерунду. Все забудется, быльем порастет.

– Нет! Не порастет, – Женя относилась ко всему не с такой легкостью в мыслях, как он, и оказалась права, потому что дня через два Дима сам пришел мрачнее тучи.

Скинул куртку, в изнеможении, как будто кирпичи таскал, опустился на стул.

– Тамара Александровна, твоя мать, – отчеканил он, – ничтоже сумняшеся заявилась к моим родителям, так сказать, нежданно-негаданно.

– Откуда она узнала адрес? – удивилась Женя.

– Справочных бюро, что ли, мало? – Он достал сигарету из пачки и сломал ее. – А может, паспорт мой вытащила, подсмотрела прописку. Так вот, заявилась, – он затянулся, чтоб прийти в себя, успокоиться, – заявилась для чего? – Он сделал театральную паузу. – Облила тебя грязью с головы до пяток, стала плести разные небылицы, – он вопросительно взглянул на Женю, – что ты вела распущенный образ жизни, принимала мужиков, сколько хотела, бабушку в могилу свела этим.

– И они поверили? – онемела Женя.

– Представь себе, что да, – с нажимом произнес Димка. – Ведь она не с пустыми руками приехала, конфеты дорогие привезла, каждого моего племянника по голове погладила.

– Немного же им надо! Ты тоже ей веришь?

Димка тяжко вздохнул.

– Дело не в том, верю ли я ей или нет, все наше в их руках – понимаешь?

– Рокфеллеры! Целый кагал в двух комнатах.

За «кагалом» не заржавело, прорезался, дал о себе знать.

– Я настаиваю, – железным голосом говорила в трубку Анна Петровна, – требую, чтобы ты оставила в покое моего сына. Нам такая невестка, как ты, не нужна, распущенная, выпивающая. Теперь мне ясно, почему ты рожать не хочешь.

– Оставьте это при себе!

– Мысли у тебя не о том, чтобы детей рожать, а о мужиках. Какой позор! Твоя мать все нам выложила, открыла глаза.

– Не беспокойтесь, – твердо ответила Женя, – мне ваш лоботряс даром не нужен, все к лучшему получилось. – Она бросила трубку.

– Ну чего ты? Выпусти пар. А как она должна реагировать, по-твоему? Мать всю себя отдала нам, детям, а теперь отдает – внукам, – завел он старую присказку.

А Женя думала даже не о Тамариной подлости, хотя не ожидала такой мелкой мести, а о том, что оговор настолько подействовал на Димкину мамашу, что пошли прахом и корыстные мечты сплавить сына хоть в коммуналку, нет, ей не нужны внуки от этой пропащей женщины. Не нужны, и баста. Баста – значит разрыв, полный и окончательный, о чем было сказано Уралову.

– Всё, разбегаемся, собирай свои вещички.

– Перестань! Нам же жить не с матерью, мы сами по себе. – Он встал перед ней на колени. – Я люблю тебя, Женька, всё у нас будет хорошо, увещевал, молил ее он. – Давай, если ты так хочешь, разбежимся на недельку, покумекаем.