Страница 282 из 300
– Теперь ты понимаешь, откуда пошли мои главные картины? По правде сказать, они ведь не выдуманные, побывав в шкуре Юсио, я неделю не выходил из дома, был сам не свой, а потом – пошло! Прощайте, шаманы и оленьи упряжки, скатертью дорога! Я хотел высвободить душу, излить то небывалое увиденное, что одолевало меня, ну представь себе – лететь в горящем, разваливающемся самолете, что ты машешь руками? Запечатлеть рисунком, красками свою тайну, сохранить память о Юсио. Что могло произойти с ним дальше? Я и представить не могу, ведь у него вроде бы остался годовалый сын (моя мать говорила), выжил ли он или погиб в сорок пятом при бомбежке Нагасаки, всё как в тумане, всё пепел и горечь, мне даже временами казалось, лейтенант Юсио стоит за моим плечом, водит моей рукой, но нельзя дотронуться до невидимки. Так я написал один его портрет, потом второй, третий, каждый был как автопортрет, а они бухтели – формалистом заделался, авангардистом, горе-художнички, мать-размать, где таких слов набрались в нашей глухомани? Ладно, поехали, уже смеркается.
«Правда ли все услышанное мною или Сангей что-то добавил? А может, утаил?» – думала Женя, трясясь на заднем сиденье, она заметила, невероятный водитель выбрал другую дорогу, покороче, словно Женя могла выбраться, приехать сюда еще раз, сама по себе. Холмы завязывал веревками сна густой туман, глухая утроба моря рокотала, как после сытного обеда. Женя вдруг вспомнила, а вообще-то никогда и не забывала, как в детстве на Колхозной она будто потеряла реальный мир, он в миг стерся, исчез для нее. Сергей осторожно крутил баранку, здесь, на Сахалине, выпивать за рулем считалось шиком, да и в Москве еще как следует не прищучивали.
– Когда я со своим богатством, с картинами, был в Австралии, – сказал Сангей после внушительного глотка, – уперся глазами в океан, и мочи нет, так захотелось отца увидеть. Он ведь уверен, Юсио геройски прогиб, ан нет, возможно, он жив, только в другом мире. Японцы говорят: вся прелесть в недосказанном, – точно не знаю, как это по-японски будет. Смекаешь?
Женя на мгновение ощутила себя в кабине той адской крылатой машины.
Отходную, прощальный пикник устроили за сто километров от города, у большого водопада, отливавшего стальной синевой, гудевшего, как шаманский бубен. Под ним, неподалеку, объяснили Жене, стоит лосось, начинается пора осеннего нереста. Об этом говорили сами за себя керамические пиалы со свежепосоленной икрой, свежая красная рыба, предназначенная на шашлык; из-за этой вкусноты не пользовались большим спросом корейские пельмени в укрытой одеяльцем кастрюле, захваченной из дома. Григорий Михайлович снова встревал, объяснял, как нанизывать на шампуры рыбу, мариновать на скорую руку папоротник, показывал, что он здесь главный. «Главнюк, – злилась Женя, – ему бы культурой заниматься с таким рвением». Несколько приглашенных местных художников, приехавших на потрепанной легковушке, не произвели впечатления на Женю. «Какие здесь в семьях спокойные, воспитанные дети, не чета московским, – подумалось ей, – никакого ора, лишних вопросов к родителям, помогают взрослым чистить рыбу, резать овощи». Массивные корни деревьев, выступают из земли, как лапы доисторических животных. «Как происходит сдвиг во времени, – думала Женя, пока остальные в охотку пили и закусывали. – Неужели человек может выбраться из трясины, из пучины только в другом, неизвестном нам мире?» Знакомые и незнакомые лица кружились у нее перед глазами. Похоже, неведомый мир находится рядом, но до него страшно, невозможно дотронуться. Женя раздвинула кусты, подошла поближе к водопаду, Сангей сидел в сторонке с безучастным серым лицом, Женя дотронулась до его плеча, он почти не среагировал, пожелал ей счастливого полета, неужели раскаивается, жалеет о том, что поведал, рассказал ей у «портала»?
А на другой день Женя улетала в Москву, бурля впечатлениями, как камчатский гейзер. В большой сумке из оленьей кожи она везла скатанную подаренную шкуру и крепко завинченную стеклянную банку, какую обычно увозят с Сахалина. Когда ночной самолет поднялся и выключили свет, Женя неожиданно для себя, а может быть и нет, вспомнила «сумасшедшего» Гошу с его странным кнопочным аппаратом. Как он пробрался в московский дом на Пятницкой? Откуда он был гость? Из будущего мира?
В необъятной небесной пустыне летел самолет – хищный заоблачный зверь с острым клювом и брошенными в звездные россыпи крыльями; органно звучали моторы, источая нечеловеческую фугу, гудение тысяч комаров.
В Москве, в редакции, она, конечно, никому не рассказала об откровениях Сангея, не поняли бы, не поверили, она написала небольшое эссе о сахалинском художнике, о необыкновенных его картинах. Вышедший номер она послала Конову, но ответа, хотя бы благодарности она не получила, видно, он справедливо считал, что это она должна его благодарить. Впоследствии Женя поинтересовалась и узнала, что он побывал в Японии, потом след Сангея потерялся, больше она не писала ему. В конце концов, пусть неслыханная, но это чужая судьба, неожиданные перемены намечались в ее собственной жизни.