Страница 279 из 300
Как появилось загадочное создание, так и исчезло за кустом, словно в воздухе растворилось. А Женя бестолково размахивала палкой, обороняясь от тени. Белая в крапинку птица пролетела над ее головой, зыркнув горошиной глаза. Вскочив с земли, Женя, то и дело оглядываясь, зашагала к дому. Распознай в друге врага.
Дом кипел приготовлениями к застолью. Шипела рыба на жаровне, мясо, приправленное папоротником, духовито возлежало на большом блюде – строй разноцветных наливок и настоек довершал натюрморт. Раскрасневшийся Григорий, явившийся в свежей рубашке, водрузил среди тарелок поллитруху водки, пояснив: «По мне – так лучше чистая».
Женя отозвала Сергея в сторонку и рассказала о встрече с небывалой кошкой.
– Я говорил, чтоб вы одна не ходила, случаются сюрпризы, – серьезно и даже строго проговорил сероглазый хозяин.
– Она там родилась или приблудилась в лесу? – смущенно отводя глаза, спросила Женя.
– Может, особо жестоко отобрали у нее котят, убили или утопили у нее на глазах. Бывает, выбросят котенком, а она выжила, прижилась. Народ у нас – кремень, не жалостливый. Но теперь она зверь, повезло тебе, он незаметно перешел на «ты», не растерялась, а то бы в кровь разодрала. – Его обстоятельная, необычная, как корявое дерево, речь впечатляла Женю. Он закурил, щелкнул язычком пламени Жене: – Пойдем на крыльцо, – и, затянувшись, добавил: – глядишь, душа охотника переселилась в нее – переродилась, теперь она живет по законам зверья. – Сангей задумчиво стряхнул пепел: – У японцев есть такое загадочное существо, зверек с начатками человека – манику, они призывают манику, иногда он сам появляется, интересно, что они в него верят.
Женя подумала, что Сережа, так она мысленно уже называла его, тоже – из верящих.
В большой горнице зрело языческое пиршество. Огромные куски мяса на кости, как при дворе короля Артура, ни в один холодильник не влезали, видно, их хранили до времени на леднике в подполе, к столу нарезали острыми костяными ножами, разрывали привычными руками. Сергей и незаметная скромная Ия не были мастерами по части тостов, инициативу взял Григорий – этот северный тамада, казалось, ему и жбана выпивки было мало; хорошо, что не принято было чокаться за товарища Брежнева (как когда-то за Сталина), за родную партию и несокрушимые победы. Выпив за гостью, Григорий, уже слегка заплетающимся языком, предложил тост за Москву, нашу далекую, но все же близкую столицу – она, оказывается, в сердце у каждого.
– Давненько в Москве не был, – плыл от выпитого Григорий, – следующим годом полечу в Сочи через Москву, только что пролетом-проездом увидишь? В Сочах растратишься, как бес, на обратном пути на гостиницу не будет… – Он выразительно взглянул на Женю: – Вы бы рассказали, Евгения Анатольевна, про выставки, как живут в столице художники? А то не подпишу вам командировку, – дурашливо засмеялся он, – и уронил рюмку на стол.
Женю так накачали спиртным, что она не могла уже сказать ничего вразумительного. «Они что, отваливаются тут прямо под стол?» – было последнее, что мелькнуло в ее помутневшем сознании, она не помнила, как добралась до своей комнаты, и рухнула на широкую постель, забывшись тяжелым сном.
Женя очнулась вся в поту, протерла глаза, умылась из рукомойника, на столе в прибранной комнате ее ждали рассол и ядреный местный квас, голова прошла, как от анальгина. «Надо делать ноги, ведь такое веселье они готовы устраивать каждый день».
Последующие три дня Женя провела в мастерской Сергея, они устойчиво перешли на «ты», как водится среди художников, почти ровесников. Женя напряженно вглядывалась, как Сангей, орудуя большим металлическим шприцем, надкалывал, а вернее, прокалывал натянутую на основу, выделанную оленью шкуру, оставляя на ней точечный контур начинавшегося рисунка.
– Татуировка! – воскликнула Женя. – Представляешь бегущего татуированного оленя?
Сергей скривился в усмешке, реакцию Жени он счел несерьезной.
Переплетающийся мир животных и деревьев на картинах даже нельзя было назвать причудливым, диковинным – небывалый мир, где панды состоят только из глаз, а птицы – из одних крыльев, чрезмерный мир из другой реальности, будто художник подсмотрел в дверь природы, долго простоял у нее, ждал, когда откроется; но главные работы Конова таились за черной материей, и он не спешил ее приподнять. Вот он, маленький самолетик в правом углу, как фирменный знак, и молодое мужское лицо, порой иссеченное странным дождем, техника тут была другой, наколка трансформировалась, стала тонкой, кое-где был и мазок кистью; большая замшевая бабочка лица переходила с картины на картину, а всего их было пять, они стояли одна за другой, как в строю.
– Эта серия называется «Лицо», – отрешенно сказал Сангей.
– Кто это? – вырвалось у Жени. Сергей промолчал, искурил глубокими затяжками свою темную крепкую папиросу. – Но ведь это, в углу, бомбардировщик времен войны, да? Откуда он у тебя?
– Ты молодец, распознала, догадливая.
– Кто этот человек? На всех картинах? Ну скажи, я не отстану. – Женя сфотографировала полотна, но Сергей так ничего и не сказал.
На другой день повторилось то же самое, он упорно не говорил.
– Я же понимаю, – не отставала Женя, с тобой что-то случилось, твои прежние работы – экзотика, а тут произошел какой-то взрыв. – Сергей вздрогнул, и Женя это заметила: – Тебе открылось нечто, и ты стал все делать иначе.
– Наверное, – неохотно согласился ссутулившийся мастер.
– Не таись, открой свою загадку, – приставала она.
Молодое скуластое лицо, чем-то отдаленно напоминавшее Сангея, не давало покоя и ночью. Она обязательно допытается, так не уедет, а оставалось-то всего три дня от командировки.
– Ты почему ничего не спрашиваешь про Австралию, про кенгуру, все интересуются, а ты ни-ни? – со смешком спросил Сангей, чтобы разрядить гнетущую тишину.
– Я их видела в зоопарке, – безразлично ответила Женя.
– В зоопарке не то, кенгуру очень похожи на людей, обидчивы, злопамятны и сильно любят деньги.
– Как это?
– А так. Сунь им долларовую бумажку, хоть один бакс, непременно сжуют и деру дадут.
Женя рассмеялась его своеобразному юмору, но зря он ей зубы заговаривает, она не отстанет, пока не узнает, чье же это не отпускающее ее лицо на пяти портретах – в измороси удивления? отчаянья?
Сангей сдался ее упорству на четвертый день.
– Ладно, – поехали, – сказал он, ключи от машины брякнули в кармане куртки. – Аппарат здесь оставь, слышишь?