Долгая жизнь камикадзе

13

Суть вещи находится вне ее – говорят японцы, попивая из керамических чашечек свое теплое тяжелое саке. Женя интуитивно приблизилась к такому пониманию событий. Кочующее солнце, взошедшее в Японии и перебравшееся сюда, на Сахалин, освещало залив, кажущийся с неба синей полоской, травянисто-песчаный берег, где зелень растет прямо из песка. Женя замерла и устремилась глазами вдаль, где невидимкой жила Япония, но ее присутствие Женя все равно ощущала. Гениальный Юкио Мисима, считавший своим учителем Чехова. Повитухи в бумажных кимоно вызволяли из лона начавшейся осени метелки влажных капель. Перламутровый змей моросившего дождя ласково обвивал Женю, и не требовался зонт: зачем загораживаться от измороси, состоящей из мириад мельчайших капелек, спешащих что-то поведать без слов. Японцы исстари считают, что только чистые нравы могут создавать красивые обычаи. А вот японские дети, когда им дали задание написать сочинение об окружающей их жизни, написали о смерти.

Женя заинтересовалась, по-настоящему обрадовалась, когда узнала, что редакция отправляет ее на Сахалин – написать о местном художнике Сергее (Сангее) Конове, недавно получившем премию в Австралии. Как умело концептуалист рядился в северного примитивиста. Буклет поразил ее: какая резкая манера, фантастические ландшафты, полулюди, полузверье, а над ними, на бреющем полете маленький бомбардировщик. Откуда что бралось? «Интересный дядька», – подумала Женя. Картины были выполнены на коже и походили на татуировку, советские примитивисты существовали кое-как, выживали, но было еще далеко до термина «наивное искусство», и Сангей бы тоже прозябал в своей глухомани, если бы не национальная политика, к тому же он получил премию в Австралии, и замалчивать дальше его было нельзя.

– Ты не боишься лететь в такую даль? – спросила Женю несравненная Софья…. – Наверно, телеграмму они уже получили, телефонная связь никакая. Если бы у тебя какие знакомые там были…

– Я не боюсь ничего, – без хвастовства спокойно ответила Женя. – Чего можно испугаться, я уже в жизни отбоялась.

Долгий перелет с ночной сибирской посадкой утомил Женю, можно было вздремнуть под утро, но в прорези облаков показался залив, неестественно голубой, Женя приняла его за кусок неба, прорубь в перистой белизне, подсвеченную слишком багровым, тревожным рассветом. Заштатный аэропорт Южно-Сахалинска не отличался уютом, встречающих было мало, и она сразу заметила темноволосого мужчину среднего роста, трудно определить возраст северных людей, но подумала, что ему лет тридцать пять. Блестящие, чуть раскосые глаза, бледноватая кожа, он мало походил на аборигена, на нивха, легкое тело не оседало под костистыми, широкими плечами, а словно тянулось вверх; она не ошиблась, это был Сергей Конов. Рядом с ним, навстречу ей шествовал русский, видимо, из мелкого местного начальства, невыразительный, явно пьющий, с картофелиной носа на красном лице.

– Евгения Анатольевна, я заведую отделом культуры, – Сергей, – просто представился Конов и взял у Жени брезентовую сумку.

– Пойдемте, – вкрадчиво произнес завкультурой, – там ждет машина.

Не какой-нибудь задрипанный газик, новенький «москвич» цвета воды в заливе, действительно поджидал Женю. Сергей сел за руль, уверенно нажал на газ, и было видно, что езда доставляет ему удовольствие, новая машина, какая-никакая собственность. Сангей был немногословен, он будто таил в себе что-то, а что – Женя не могла так, с ходу, разобрать. Его не больно-то интересовала жизнь в столице, московские новости, в Москве он побывал только раз или два – в последний, когда оформлял визу в Австралию. «Отдел культуры», звали его Григорий Михайлович, по дороге из аэропорта охотно выдавал информацию, казенную, не очень-то правдивую о Южно-Сахалинске, об истории края, в общих чертах рассказывал о тех временах, когда юг Сахалина был японским. Женя слушала его вполуха, глядя на черные покосившиеся дома барачного типа вдоль узкой трассы.

– Почти как у Чехова, – вырвалось у Жени, ощущалось, что, несмотря на лов и переработку рыбы край не избалован материком, от поломанных деревьев, сорванных крыш, от самого воздуха веяло неприбранным сиротством.

– А вы не делайте поспешных выводов, – проглотил ее возглас Григорий Михайлович, – вы увидите много примечательного, интересного. Мы уже въезжаем в нашу маленькую столицу, – с улыбкой сообщил он.

Женя разглядела бронзовый барельеф – дядька в буденовке и внушительного размера, похожий на Нептуна, юный рыбак с сетью. Тут же, у въезда в город, бросалось в глаза черное кирпичное здание за колючей проволокой, увенчанное наблюдательной вышкой с солдатом, слишком характерной, чтобы ее не заметить.

– Тюрьма? – в лоб спросила Женя.

– Вы, наверное, в курсе, – скривился завкультурой на ее бестактность, – еще совсем недавно Южно-Сахалинск был режимным городом, сюда требовался пропуск.

– А вот теперь не требуется, – усмехнулась Женя.

– Из песни слова не выкинешь, – обронил ехавший молчком Сергей.

Женя достала фотоаппарат, но Григорий Михайлович быстро разобрался с камерой, он просто вырвал ее из Жениных рук.

– Нашли, что снимать, – и добавил более миролюбиво: – контингент у нас, конечно, особый… но у нас есть два дома культуры, театр, наконец, есть. Посмотрите нашу удивительную природу, пригласил бы вас на охоту, но вы, так сказать, дама, – добавил с деланым смущением.

Разговор о природных красотах оказался кстати: Сергей с семьей обитал не в самом городе, чтобы попасть к нему, надо было сделать петлю, обогнуть заброшенный котлован, поросший высоким дальневосточным папоротником с серебряным подбоем, заросли одичавшей смородины, скрестившейся с какой-то местной ягодой, крупной, буро-синей, похожей на глаза цыганки. Сквозь кусты голубыми лоскутами, поблескивая, светился залив под уже поднявшимся теплым августовским солнцем.

Началось бездорожье, машина с трудом пробиралась между вывороченными древесными корнями, битым кирпичом, щебенкой, засохшейся глиной. Люди здесь набросаны, как камни, с тоской подумала Женя.

В подворье, обнесенном добротными сваями – от свирепых зимних ветров и утробных земных толчков, залаял большой косматый пес, похоже, в меру добрый, но сурового нрава.

– Ия! – командирским тоном позвал вышедший из машины Сергей.