Долгая жизнь камикадзе

Врач пожал плечами. Когда выносили брезентовые носилки, Женя слышала, как выкатившаяся из своей комнаты Клавдия прошипела: «Бабка-то люминальщица», – и покачала головой. Пока обгоняя транспорт, тряслась, катила скорая машина, какой-то обиженный голос будоражил Женю: как же так можно, уйти, свести счеты с жизнью, а из-за чего, собственно? Что она не пришла ночевать? Всего-то! Сколько ее ровесников не ночуют дома, в этих коммуналках, клоповниках, хотят хлебнуть, изведать чего-то другого. И что? Разве их родители, бабушки наконец, играют в кошки-мышки со смертью, отправляются на тот свет? Она ведь давно уже взрослая, может делать, что хочет… Бабушка не могла прочитать ее мысли, лежала неподвижно, как бревно, и хрипеть стала тише, и становилось страшно от близости полуживого тела. И прямо над ухом прошелестел бабушкин голос, вспыхнули серые глаза, как она говорила ей: «Я живу только ради тебя, Женя, мне не для чего… ничто меня в жизни не держит, я не вынесу, если ты покатишься по наклонной плоскости».

Белый фургончик скорой резко затормозил в тоскливом дворе, у грязно-белого вытянутого здания с косо прибитой табличкой «Приемный покой»; шустрые, похожие на солдат парни быстро подхватили носилки и потащили их в темную глубину корпуса, где на стульях сидели грязноватые пациенты в полосатом, как старые зебры.

В приемном покое, сидя за шатким столом, мало что соображая, делая помарки, заполняла какие-то листочки сестра или врач, один черт, в белой шапочке.

– Как давно ваша бабушка принимает снотворное? – задала она бессмысленный вопрос.

– Может год, может, два, не знаю… – пожала плечами Женя.

– Что это были за таблетки?

– Люминал, кажется, – выдавила Женя.

– Люминал? – строго переспросила женщина в шапочке. – Откуда он у нее?

«Из тумбочки», – хотела нагрубить Женя, но сдержалась.

– Кто-то ей доставал, – промямлила нерешительно, она не хотела подставлять Тамару.

– Люминал отпускается только по рецепту врача, и передозировка, – Женя пропустила мимо ушей ее слова, – чревата…

– Есть ли надежда? Я посижу во дворе, – произнесла она, не слыша себя, и задержалась в дверях. – Скажите, есть ли какая-нибудь надежда, что ее откачают?

На столе зазвонил телефон, женщина не слышала ее вопроса.

Женя сидела в больничном дворе, на лавочке, курила, отламывая фильтры. Ей казалось, что неведомый кто-то выйдет из двери покоя, вспомнит о ней, скажет, что все обошлось (что вряд ли), или сообщит о непоправимом. Она скомкала пустую сигаретную коробку, посмотрела на часы, прошло два часа, и она стала готовить себя к худшему, чтобы легче воспринять. Женщина за качающимся столом сменилась, словно помолодела, но тоже была в белой шапочке, перелистывала журнал мод.

– Как вы сказали? – спросила с неохотой его отодвигая. – Рогожкина Надежда Николаевна? Отравление снотворным? – Она сняла трубку внутреннего телефона с зеленой лампочкой под циферблатом, понимающе закачала головой, затем остро взглянула на Женю. – Ваша бабушка умерла, завтра приходите в морг за справкой.

– Не может быть! – Женя глупо вскочила со стула, так полоснуло ее слово «морг». Значит, утром, в скорой, она видела бабушку в последний раз, пусть полуживой.

– Как это не может? – неприятно покраснела женщина. – Я что, шутки шучу? Надо было лучше к ней относиться, заботиться, – чуть ли не выкрикнула она Жене в спину. Будто что-то знала или догадывалась.

Откуда? Женя съежилась, едва ли не плюхнулась, не упала на лавку возле урны. Даже закурить не было сил. А чего она ждала? Чуда какого-то? Слезы придут потом, а сейчас ее захлестнула неизбывность смерти, и она ощутила, что впервые за это время она не думает о Косте: с кем он? что сейчас делает? Потому что он по-прежнему оставался для нее самым близким человеком, и тупая, как нож, завернутый в тряпку, ненависть к Виктору пронзила ее. Тоже впервые. «Что он не мог ее выгнать взашей еще вечером, тогда бы бабушка этого не сделала, осталась бы жить. Жалкий хлюпик! Все ниже его, возомнил о себе».

И Женя знала, что в наполненные хлопотами дни она совсем не будет думать о Косте, ни о ком из живых. Словно осенняя лопата, большой заступ, огребла ее вместе с бабушкой и тащит неведомо куда.

Надо было заниматься похоронами, и она позвонила Тамаре в Болшево. Настояла, чтобы она приехала не завтра, а сегодня, пусть такси берет, это же смерть! Как ты не понимаешь, произнесла она по слогам, и Тамара, напуганная, что вскроется что-нибудь про люминал, заверила ее, что прервет занятия с детьми, приедет.

Тамара появилась с угрюмо-сонным лицом, в ее вишневых глазах Женя прочитала слабый испуг.

– Зачем ты доставала ей снотворное? – сразу накинулась она на мать.

– А если она меня измытарила с этим люминалом, просила, умоляла: «Дай, я спать не могу…» – было видно, что она заготовила себе оправдание, но все перемешалось у нее в голове, и Тамара, отвернувшись, коротко сказала: – Так получилось.

– Ты что, идиотка совсем? – не унималась Женя. Ей хотелось потрясти ее, как грушу, но противно было прикасаться к рыхлым плечам. – В таком количестве! Не понимать, что его наглотаешься и откинешь копыта – ба-бай навсегда!

– Нечего было собачиться с ней, пьянки-гулянки устраивать неизвестно где, мужиков захотелось? – Виноватый тон улетучился, набычившись, Тамара теперь наступала на дочь.

Женя уже занесла руку для удара, но опомнилась и, жадно закурив, произнесла:

– Ладно, хватит, сейчас надо похоронами заниматься.

Горестная необходимость сплотила их в своей непреложности.

Справка из морга, свидетельство из ЗАГСа, в обмен на которое забрали бабушкин паспорт, Женя не знала, что такое советский порядок, что-то оборвалось в ней. Договорились о дне и времени кремации. Там же, через морг, заказали неказистый гроб; на деньги, которые выдала Жене чуткая начальница, купили скромное черное платье.

– Ты не траться, не шикуй, себе на обнову оставь, – бубнила у нее над ухом Тамара, – в печке какая разница, в дорогом человек или как придется, все равно сгорит, пеплом станет.

У Жени от тошнухи ее разговоров словно что-то лопалось в душе. Как изнуряет смерть. Принижает, погружает в гадкие, пакостные мелочи, словно она хозяйка над жизнью, вторая, темная сторона Луны, высаживающая страшные белые споры на пустыре. Смерть бабушки, растворила мерзкую ночь, проведенную у Леры. Жене так нужен был хоть кто-то, поддержка, и, сделав усилие, она позвонила Виктору.

– У меня бабушка умерла, – выпалила без обиняков.