Страница 256 из 300
Женя шла к метро, покачиваясь не только от выпитого, подумаешь, несколько рюмок коньяка, хоть и греческого. Она не думала, что отец снова появится, всплывет в ее жизни, вцепится в плот, на котором она сама плыла, кое-как орудуя веслом. Встреча всколыхнула и как-то подавила ее. Конечно, он мало изменился, не только внешне, над большими ушами те же прилизанные светлые волосы, теперь не скрывающие залысин; а чего она ожидала? Чего ему меняться? Во всяком случае, открывалась новая страница, новая фаза их отношений. Поймет ли он ее? Навряд ли. Земля покачивалась у нее под ногами, как живое существо, Москва в видимом пространстве кишела всяческой человеческой мелочью, а там, в глубоком черном нутре, в ее недрах, казалось, мертвецы стучат костяшками домино.
– Как прошла ваша встреча, как Толя? Папа? – поправилась бабушка.
– Ты же знаешь, какой он, – ответила Женя неохотно, на, вот, поешь пирожков.
А через три дня, придя домой, Женя прочитала распечатанное письмо, лежавшее на столе.
«Женька… она была милой скромной девушкой, – бежали перед глазами квадратные буквы, – а теперь, я не мог уснуть ночью, это бывалая женщина, она хлещет коньяк, курит, делает аборты, и ей не стыдно рассказывать мне, связалась со взрослым мужчиной… куда она катится?»
Женя в сердцах скомкала письмо и швырнула комок в бабушку, пришедшую из кухни с тарелкой жидкого супа.
– Ноги моей у него больше не будет!
– Не кипятись! – урезонивала ее бабушка. – Толя думает о твоем будущем, пойми его правильно. Я ведь тоже беспокоюсь, ночи не сплю.
– А вы, я смотрю, снюхались! Хорошо ладите! Что – нет?
– Как ты груба, Женя, где нахваталась этого плебейства?
– А книжка Ремарка? Я нашла с надписью тебе: «Исчезающему другу – Наде».
– И что с того? – Бабушка опустила глаза.
– А то… что Ремарк вышел два года назад. Значит, вы виделись это время?
– Не виделись, он мне прислал заказной бандеролью, – отнекивалась Надежда Николаевна. – Мы знакомы столько лет, Женя, ты же знаешь, мы достаточно близкие люди.
Это было эпистолярное время. Женя написала короткое разъяренное письмо родителю, никак не обращаясь к нему: «Никогда, – она подчеркнула, чтобы вышло более запальчиво, – вот уж я не думала, что в ответ на мою откровенность, доложишь, настучишь бабушке. Жалею, что попалась на твою удочку, приехала к тебе. Ты не помог мне встать на ноги, отказался. Что ж ты возмущаешься, что я не стала пай-девочкой? Больше у меня нет желания тебя видеть. Женя».
Через неделю, посчитав, что взбалмошная дочь остыла, Анатолий Алексеевич позвонил и, пытаясь юморить, ласково спросил в трубку:
– Не будешь больше вредничать? Разбушевалась! Какой ни есть, но я тебе отец и запомни, другого не будет. – Женя хотела возразить, но он ей не дал. – А понять головой, ты же себя умной считаешь, что мы с бабушкой беспокоимся, болеем за тебя… чтоб не сбилась с пути, ты у нас тоже одна. – Женя фыркнула, отец почувствовал, что она готова повесить трубку. – Прости, я погорячился с письмом, не надо было мне, старому пню. Успокоилась? – Ни разу раньше он не извинялся перед ней. – Я что звоню, ты не забыла, что шестнадцатого у меня день рожденья. Сорок восемь стукнет, не хухры-мухры! Я жду, что ты придешь. Как?
– Приду, – почти выдавила из себя Женя.
Ради такого дня можно и превозмочь себя. Денег на подарок совсем не было, она выгребла в тумбочке, из бабушкиной пенсии, купила в универмаге симпатичный галстук, а потом, когда цветочники запирали свое пахнущее праздником хозяйство – и цветы подешевле. Поставила их в стеклянную банку, до завтра доживут.
Анатолий Алексеевич стоял в проеме открытой двери, наверно, высмотрел ее из окна. Было ясно, что он с утра уже принял. Женя обомлела. В его мутноватом взгляде сквозило такое явное мужское желание, что Женя покраснела, как вымпел. Отец смущенно отвел глаза. Больше этого никогда не повторилось, но он терпеть не мог ее знакомых мужчин, злился, как ревнивый муж. В комнате стоял дым – хоть топор вешай, сновала среди тарелок со снедью, в крепдешиновом платье, Люба. Над столом, уставленном водкой и портвейном, витал смачный запах жаркого и разной острятины.
– Какой красивый галстук! – произнес отец, целуя Женю, мявшую в руке букетик.
И ей подумалось, что он сказал неискренно, галстук не пришелся ему, и то, куда он пойдет с этим веселеньким драконом? На работу? «Надо сначала подумать, потом дарить». В комнате тесно сидели отцовы сослуживцы с невзрачными женами, востроглазая Женина двоюродная бабка, младшая сестра ее деда Алексея Устиновича, это она, когда Женя была подростком, вякала за ее спиной «Тамарино отродье», как будто ее милый племянник был ни при чем.
– Что-то она не больно подросла, – показывая золотые зубы, гася измазанный помадой окурок, изрекла она.
Бряцая рюмками, выпили за именинника, вспомнили байку про столетний дуб, отец усадил дочь рядом с собой, чтобы Женя не стеснялась, ела побольше.
– Ты не смотри на стол, – тихо сказал он между делом, – мы себе такое только по праздникам позволяем, а так картошечку с селедкой уминаем, блинки иногда. Люба мастерица – из воздуха и супец, и котлеты накрутит, а берет самое дешевое. Всё руки, женские руки, – он выразительно посмотрел на дочь.
Застолье тянулось вяло, утомительно. За Женю тоже выпили, за продолжение Толиного рода. Анатолий Алексеевич, затянувшись, посетовал, что опять их с Любовью обошли с квартирой, к Новому году сдадут дом, панельную башню, так всё опять – рабочий класс! Как будто они с женой хуже, не вкалывают, не встают с петухами. Под конец, он вытащил из-за платяного шкафа гитару и пьяно затянул «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина…», гости нестройно подпевали, Анатолий Алексеевич так разомлел, что его уложили на диван. Самое время было делать ноги, и Женя незаметно, как мышка, ушла, Люба успела ей сунуть сладкий пирог в бумажный пакет.
– Как у отца было? – с вкрадчивой улыбкой спросила бабушка.
– Как-как? Всё там было, красная икра из баночки, рыбьи яйца, кролик печеный, жареное, пареное. Вот родитель пирог завернул, навынос, угощайся.
– Спасибо. Ты, я вижу, хорошо там выпила.
– Так наливали, куда денешься?
Надежда Николаевна поджала губы, взяла Женю за кисть руки.