Страница 255 из 300
3
Как-то утром в глазке зеленого почтового ящика Женя увидела смятый уголок яркой открытки. Неужели Илья? Или… Костя? Замерло сердце. На обороте открытки с кавказским видом Женя увидела, узнала уже чуть забытый почерк: «Женчик! Я отдыхаю в Анапе. Через три дня выезжаю в Москву. Очень хочу тебя увидеть. Буду ждать в воскресенье в два часа. Твой папа».
«Вот те ну! То знать не желал, бросил алиментами помогать, а сейчас очень хочет видеть. Ну да, смекнул, что я взрослая, по всем прикидам – заканчиваю учебу, самостоятельный человек». Женя вошла в комнату, сунула открытку под нос бабушке.
– Гляди, папаша объявился, зовет в гости. Мне чулки не на что купить, а он, как барин, в Анапе отдыхает.
– Да он копил целый год, небось во всем себе отказывал, – заступилась бабушка за Анатолия Алексеевича.
– Пойти или нет? – задала Женя почти риторический вопрос, глядя мимо нее.
– Решай сама. – Бабушка пожала плечами, но было видно, неуловимо, что она хочет, чтобы внучка увиделась с отцом.
«Да и не очень-то ее удивила отцова открытка», – подумалось Жене.
– Бросил меня совсем, ни капельки не помогал, не интересовался, а сейчас, когда прошло столько лет, вдруг вспомнил.
– Он же не я, он не мог помогать тебе бесконечно. С его-то зарплатой, а ведь надо и одеться, и на еду, он любит покупать книги.
– Греть задницу на солнце!
– Как ты огрубела, Женя! Стала как парень.
– Книги ему важнее родной дочери, не унималась она.
– Я же тебя не толкаю к нему, просто, подумала: мне уже немного осталось, а у тебя будет родной человек, чем-нибудь поможет, посоветует, не все меряется деньгами, какой ни есть, а отец, ты подумай, Женюля.
– Это он воображает, что я ему буду помогать на старости лет, алименты платить. Нашел дуру!
– Но я же не толкаю тебя к нему, – уже с раздражением повторила Надежда Николаевна. – Решай сама.
И Женя решилась. Вечером сходила в Кадашевские бани, а с утра в воскресенье нервно выпила кофе с сигаретой, потому что еды в доме не было, а кофе она запасалась впрок на Кировской, надела самое лучшее, что у нее было – застиранный кашемировый костюмчик, взяла дешевую сумочку и отправилась к отцу на окраину Москвы, которая отстроилась пятиэтажками и теперь гордо называлась Волгоградский проспект. С домом отца ничего не случилось, желтый домик, полубарак так же кособочился, даже лишенный двора. Волнуясь, она поднялась по деревянной, давно немытой лестнице, позвонила в звонок, с самодельной табличкой «ЮРГИН А. А.». Прошло больше пяти лет!
Отец быстро подскочил к двери, открыл, стройный, с черноморским загаром, в полосатой свежей рубашке. Еще по дороге Женя твердо решила, что не будет его спрашивать, почему не помогал, бросил звонить, раз поехала – значит, кто старое помянет… Вообще-то незлобиво, деликатно, она что-то разузнать хотела, а как же иначе? Но когда отец, неловко ее обняв, повел в залитую солнцем комнату, где не было мачехи, а красовался накрытый скатертью, можно сказать, праздничный стол, как в былые отроческие времена, тогда она приезжала сюда с бабушкой, Женя ощутила его присутствие в своей жизни, почувствовала голос крови, горячие токи родства пробежали между ними. Словно не было этих тягостных лет.
– Тебя и не узнать, – казалось, с искренним восхищением сказал Анатолий Алексеевич, коснувшись ее остриженных волос.
– А ты мало изменился, – заметила Женя.
– Наше дело какое? Сама знаешь, – вздохнул отец. Женя не знала. Он сидел против нее за столом и взволнованно курил. – Сейчас мы с тобой выпьем, закусим, и ты мне все расскажешь, как живешь.
– А где Любовь?
– Ее не будет, не беспокойся. – Он водрузил между тарелок гренадерскую бутылку «Метаксы».
Коньяк был отличный, Женя выпила, не морщась. Отец расторопно накладывал ей селедку под шубой, холодец, сервелат, вкуснейшие Любины пирожки. Женя сначала жадно заглатывала всю эту вкуснятину, так давно она по-человечески не ела, потом застеснялась, стала брать понемногу.
– Ну, рассказывай, – сказал отец, когда она утолила первый голод, ему не терпелось все выведать про нее.
– Я, между прочим, заканчиваю истфак МГУ, год остался, буду искусствоведом, – похвасталась раскрасневшаяся Женя.
– Подумать только! Молодец! – снова восхитился он, на этот раз, показалось Жене, не так искренно. – А где трудиться будешь, – он снова затянулся папиросой, – когда закончишь?
– Не знаю еще. Может, в музее, по научной части. Она действительно не знала. В душе у нее потеплело, словно расправилась сжатая пружина. После нескольких выпитых подряд рюмок крепкого напитка она расхрабрилась, разоткровенничалась насчет Кости, их романа и непонятного ей до сих пор разрыва, рассказала про аборт.
Отец внимательно слушал.
– Это не могло быть по-другому, – произнес довольно холодно, – на сколько твой Константин тебя старше?
– На девятнадцать лет.
Он даже присвистнул, словно только сейчас об этом услышал.
– Да он почти мой ровесник, сформировавшийся человек, сидел в лагере неизвестно за что.
– Как неизвестно? – встрепенулась Женя. – Его отца признали врагом народа.
– Ну, рассказывать можно все, а как было на самом деле, ты же не знаешь. В общем, что ни случается, все к лучшему, – резюмировал Анатолий Алексеевич.
«Вот лицемер!» – Женю даже оторопь взяла, она достала из сумочки сигареты. Ни один мускул не дрогнул на лице отца, но она своими хмельными мозгами поняла, заметила.
– А сам-то ты как? – спросила Женя, чтобы заполнить неловкую паузу.
– Ну что я? Жизнь как-то идет и идет, вот местком дал путевку в Анапу, бесплатную.
– В драмкружок ходишь?
– Нет, это уже все в прошлом, – отец махнул рукой. Тут дочка впервые оглядела комнату. Ничего не изменилось, только книг и переплетенных журналов на полках стало больше. – С бабушкой как? Ладишь?
– Лажу, – соврала Женя.
– Ой ли? – Женя не стала его разубеждать, посидела из вежливости еще немного.
Расстались они не так тепло и сердечно, как встретились, Анатолий Алексеевич положил ей в бумажный кулек пирожки с капустой и с мясом, чмокнул в щеку.
– Телефон знаешь, он тот же, – сказал в коридоре.