Долгая жизнь камикадзе

– Социолога кормят ноги, – скользя вилкой по уже пустой тарелке, вещал Илья, – он должен, обязан найти общий язык с каждым – от мальчишки-балбеса до старого одуванчика, иначе грош цена его работе: «Трудись, трудись, мышь, в крысы выбьешься».

Тогда еще не было понятия шестидесятники, эти «братья Гримм», сказочники, мнящие, себя правдоискателями.

– Пойдем отсюда, – поморщилась Женя, когда музыканты ушли на перерыв. – Давай свалим.

Илюша не возражал. Они снова вышли на улицу, похожую на восточную женщину с насурмленными глазами. Стал накрапывать дождь, и, прежде чем Илья остановил такси, успевшая слегка намокнуть Женя поняла, что он везет ее к себе, а что? Что делать вдалеке от метро под дождем? И раньше, чем он поймал машину Женя увидела, как в мгновенно налившихся мутью пьяных глазах луж кувыркаются облака, темные, некрасивые, похожие на резиновые камеры; ей подумалось, облака не вторичны и не мгновенны, а владеют тесным, углубленным пространством и что-то знают о людях, временно принимая их контуры.

– Ты что нахохлилась? – на всякий случай спросил Илья, когда они проехали Киевский вокзал, словно сомневаясь, поедет ли она с ним дальше? Или – какой глупый вираж – попросится домой к бабушке. Ясно, такой кисель, такой простенький сюжетик не входил в планы Ильи. – Я живу недалеко от Покровки, в Николоворобинском переулке, – почти деловым тоном сообщил Илья.

Женя, хорошо обжившаяся в Москве, не слыхала, о таком переулке. Выпустив Женю из кабины, Илья приглушенно, чтоб не достигло ее ушей, поторговался с шофером из-за чаевых. «Накинь рублик…» – просил большеухий водитель.

– Ну все, приехали, – буркнул Илья, оглядывая в темноте собственный полуразвалившийся дом, козырьком пристройки напоминавший неказистую морду в кепаре. – Вот здесь я снимаю угол, на втором этаже.

Дождь не унимался. Не спрашивая Женю, Илья накинул ей на голову кургузую курточку и запрыгнул на крыльцо с ядовито светившейся вывеской «Вино». Из черной ямины подъезда разило застоявшимся запахом жизни. «Берлога Раскольникова», – отстраненно мелькнуло в Жениной голове, как нечто не имеющее к ней отношения. Сожалела ли она, что поехала с Ильей? Вяло, волглой тряпкой дождя ее окутало безразличие.

Но липкие крошки хмельной сонливости, ресторанная полуда не оставили и следа, когда чуть ли не с порога, в хмуром жилище, заваленном книгами, Илья накинулся на нее, набросился, срывая сырую одежду и обувь. Трудно было ожидать такую атаку от хрупкого мужчины, почти юноши, холодноватого, повернутого на своей неординарной науке. Не слыша робких возражений, он мял ее маленькую грудь, покрывал комариными укусами засосов шею, плечи, живот, и каждое его властное движение словно говорило: да, я такой! В игрушки не играю. Не ожидала? Бутылка портвейна на столике осталась неоткрытой.

– Прими ванну, там халат, – едва выдавил он, раздеваясь.

Темная лавина накрыла Женю с головой, ничего подобного она не ожидала, тем более так быстро. «К черту натянутые разговоры, потуги интеллигентов! Надо жить телом, его гудящим вязким языком, оглохнуть, подпасть под наркоз, задохнуться в медовом улье, не чувствуя укусов». Душ не освежал, прогонял мысль: а может, бежать отсюда, еще не совсем поздно? Конечно, нет. Как она сможет бежать, когда так мучительно сводит тело, впереди самое главное, ее манит Илья и то, что связано с ним. Пошатываясь, накинув выцветший халат, она вошла в комнату. Илья, сияя молодым крепким телом, протянул к ней руки, стиснул объятьем. Это была долгая ночь под бродячий оркестрик дождя. Ночь отмывала кофейной гущей улицы, напоминая, что Бог – это просто жизнь и смерть. Но жизнь и смерть – это Бог.

Высокий пилотаж бытия никого не спасает, он только манит несущественной бездной, несуществующей, потому что внизу, на просыхающем асфальте, та же привычная жизнь, с высоты искажены ее контуры, не слышны запахи, неощутимы стать и походка… Ночник огромным красным жуком напитался кровью их страсти, гремучей смесью, влагой их тел. Если представить божью коровку, увеличенную в десятки раз, вряд ли ей подойдет «улети на небо, принеси нам хлеба», – явлен будет пышущий сукровицей монстр, чудище из параллельного мира.

Это была страстная, безумная ночь, если считать безумием срастание двух тел, именуемое соитием; алая стихия, проливающаяся друг в друга, сквозь тонкие кожные покровы, кровь движет короткой ночной любовью, напитывая ее. Морская качка, серебринки безумия, рассыпанные на океанском дне. И всемирный океан балансирует на чувстве вины, на этом чувстве замешано все на земле.

Когда Женя очнулась наутро, Илья крепко спал, как работавший всю ночь и остановившийся механизм.

– Эй! – Она слегка потрясла его за плечо, но он только сонно промычал в ответ.

Он не среагировал на ее не такой уж пылкий поцелуй.

– Мне надо поспать, – проговорил через мембрану сна, – на кухне кофейник, свари себе.

Понимай так, что как-нибудь увидимся. В звездной неопределенности, в туманности Андромеды. Жене показалось, что Илья прикидывается, что его дремота, полусон – обманка, она не стала чистить зубы его щеткой, пить в одиночку кофе в полутемной кухне, оделась, пошатываясь, вышла на улицу, зачем-то запомнила номер квартиры и дома. Густой сливочный туман закутал ее. Да, это была упоительная ночь, они напились друг другом, как вампиры. О таком можно только мечтать, думала Женя о своем втором мужчине, подходя к Устьинскому мосту. Но ей не хотелось мечтать, она не любила его. Осторожное слово «секс» выползло из дверной щели. Оказывается, все может быть прекрасным и без любви. Плыли небогатые вывески, как титры в кино. Она, словно в театре теней, шла мимо фасадов домов с подслеповатыми окнами. Так синюшной ранью, скособочившись, таясь от соседей, бредут восвояси мужики. Что ж, теперь и у нее появятся мужские замашки. Женя нервно закурила. Множеством канатов ее опутывала безысходная, непоправимая тоска по Косте, единственность и несравнимость его существа, и в этом еще сумеречном рассвете такой мелочью казалось утреннее пренебрежение ею Ильи. Как будто ничего не было между ними. Может, он что-то ощутил, трещину в ней? Своей скользковатой душой социологической таблицы.

Движок боли укромно стучал в ее груди.

Серо-белая река с нелепой загогулиной МОГЭСа как бы являла прачечную, в которой отстирывали жизни, отбеливали черных кобелей…