Страница 249 из 300
1
В деканате было душно той особой духотой, которая сродни наготе закрытого пространства, бездушного и безликого, ведь нельзя считать ликами методические пособия, ровно ничего не обозначающие, кроме затхлой сути учебного процесса, а на пустой полке, как один воин в поле, красовался бронзовый бюстик главного искусствоведа – В. И. Ленина, автора гуталиновой фразы, что искусство принадлежит народу, как темная короста рабочей одежды, как цигейковая шапка и пара валенок.
Женя заглянула в эту торричеллиеву пустоту, чтобы получить справку, что она студентка-вечерница. «Вечерний звон – как много дум наводит он». За серьезным столом о четырех ножках сидела сонная девица, птица-секретарь, модно одетая, но такая безликая, что плиссированная юбка и наглаженная полосатая блузка не пошли ей впрок. На втором курсе, Женя вспомнила, она пыталась устроиться на эту работу – не бей лежачего, но куда там, такая синекура была ей не по зубам, советский блат с добротным шоколадно-ореховым привкусом, пускал под свою сень или поднаторевших стукачей, сообщавших куда надо не только о студентах, но и преподавателях, или деток мелких, но благонамеренных сотрудников. Девица, Женя не помнила ее имени, только знала, что фамилия Пономарева, посмотрела сквозь нее полувидящим взглядом, открыла зачетную книжку, все сдано, нет хвостов, и напечатала справку. Все это почти без слов, впол-оборота, и Женя, размахивая бумажкой, как белым флажком, направилась к двери и тут столкнулась лоб в лоб с чернявым юношей, ее ровесником, под мышкой он сжимал какие-то иностранные брошюры. Это и было не поводом, а, собственно, быстрым знакомством с третьекурсником Ильей, перешедшим на философский и явившимся в их деканат за откреплением. В отличие от Жени он вольготно развалился на стуле, многозначительно улыбаясь Пономаревой, но не выпуская из вида Женю и посматривая на нее лукавым карим глазом.
Он нагнал Женю уже в коридоре, когда она собиралась спуститься по лестнице, торопливо представился и уверенно зашагал рядом, как со старой знакомой.
– А почему не Кант с Гегелем, раз на философский? – задиристо спросила Женя, глядя на английские книги.
– А что я там забыл? – кисло улыбнулся Илья и пригладил длинноватые волосы. – Мой приоритет – социология, – ввернул он незнакомое Жене иностранное слово. – Социология у нас пока креативна, а с креативом никто не знает, что делать. В ученой своре нас считают чудаками, – важно вещал он, – то есть кое-кто разбирается, а у социологии большое будущее, хотя много рогаток.
Все это время Женя вопросительно смотрела на нового знакомого, и, видя это, Илья охотно пустился в объяснения:
– Социология не какая-нибудь философская дохлятина, это наглядная, практическая наука, необходимая каждый день, как хлеб и масло, не экономика, не философия, она вобрала в себя и то и другое; допустим, все ездят на работу, а в какие магазины они заходят на обратном пути и чем отличаются друг от друга, за сколько покупают в магазинах работяга и врач? Всем этим занимается социология.
– Как же – всё это вынюхиваете, подглядываете за ними? – не сдавалась Женя.
– В известном смысле, да, путем опросов, а потом данные суммируются, правда, у нас не Запад, где социологов ценят, у нас люди примитивны, подозрительны, не привыкли, чтобы их останавливали, не хотят отвечать даже на один-два вопроса, простые вопросы, сталинское наследие сказывается. Нас без восторга пускают в учреждения, на предприятия, но мы не робеем, добиваемся своего. Женя представила, как напористый Илья трудолюбивой пчелкой снует с пачкой бланков, анкет.
Незаметно они спустились с Бородинского моста; все повторялось как в дурном фарсе, год назад, тем блаженным майским днем, они с Костей направлялись в усыпанную каменными завитушками «Украину». Она стояла целехонька, громоздилась пышнотелой советской выдумкой во вкусе усатого вождя – а вот теперь, обогнув Киевский вокзал, как бы зайдя под башню с часами, они вышагивали по Бережковской набережной, вдоль серой равнодушной реки в парашютиках тополиного пуха, и, чтобы избыть, утопить в ней щемящие воспоминания, Женя заговорила о своем дипломе, к которому исподволь подбиралась, посчитав, что Илье это будет небезынтересно; ее всегда тянуло к умным мужчинам.
– Я выбрала несколько необычную тему – изобразительное искусство как форма бытия, я прослеживаю обратную связь, на кафедре меня отговаривали, когда я написала реферат, что это слишком абстрактно, что надо взять какого-нибудь определенного художника, лучше, конечно, нашего передвижника, и настрочить положенный объем. А про абстрактность – чепуха, – уверенно говорила Женя, – разве ренессансная живопись не подтолкнула алхимию, медицину? – Сама она еще не очень-то представляла, как абстракция дала им пинка, а может, подставила ножку? – А «Жители Кале» Родена… взорвали общественную мысль.
– Это интересная, стоящая тема, она имеет не такое уж косвенное отношение к социологии, – сказал Илья, но, Женя заметила, слушал он рассеянно, как все люди, поглощенные собой. – Зайдем, посидим? – спросил он, резко меняя тему.
Они поравнялись с мутно-белой латаной посудиной речного шалмана со скользким трапом. В его приглашении сквозила не юношеская, мужская воля.
Из полутемного зала, с кособокой сцены, как длинный язык муравьеда, их поймало дребезжание гитар двух атласных, кучерявых, гремучий перебор смуглых, грязноватых пальцев, похожий на пароходный гудок – бас немолодой прицыганенной певицы с сургучными глазами. «От зари до зари, от утра до утра…» – пел, фальшивя в сипящий микрофон, курчавый хлопчик средних лет; маленький залец был почти полон, словно все командировочные в мятых пиджаках, разномастная городская шобла слетелась сюда на зов этих дрянных «цыган», ведь податься вечером, посидеть за умеренные деньги было совершенно негде. Пили в подъездах и на лавочках, в вонючих коммуналках, где колошматила в дверь бесноватая соседка… Илья дал небольшую купюру официанту, и тот усадил их за столик в углу, принес графинчик с липкой жидкостью, тарелку сыроватого хлеба и два салатика. Заказать горячее, курицу они не решились, потому что со скользивших мимо них подносов явно припахивало несвежим. Из-за шепелявого прибоя голосов, разухабистой музыки разговаривать было трудно, но Женя все же узнала, что Илья родом из Балашихи, мать у него парикмахер, на ее зарплату с прибавкой от клиентов он может безбедно жить в Москве.