Страница 228 из 300
…Весеннее воздухоплаванье – воспарить на воздушной подушке оперенного синевой знания, в медленном парении шара, входящего в небесные складки, укротить природу, незадавшуюся любовь; человечек в корзине, спасительный балласт знаний, не чертополох чувств, раскинутость во времени, а не временность, даже сиюминутность. Ленинка с ее огромным строгим залом, казалась ей повивальной бабкой, диплом о теории прикладного искусства был практически закончен, и Женя хотела воспользоваться положенным отпуском, чтобы окончательно сойти с женской стези, бесповоротно стать интеллектуалкой, погружаясь, как ей казалось, в тайники знаний. Конь Блед в изысканной попоне, Камю и Сартр в одном флаконе. И с трудом выписанные в основном хранилище, большей частью дореволюционные книги со специфическим пыльным запахом, душный крематорий курилки – все здесь было ей по сердцу. Вавилонская башня, по стене которой ей с упорством альпиниста хотелось карабкаться, пробуждала страсть ума сквозь неразбериху языка чувств, оживающие в золотоносном песке лица – написанное в глубокой древности манило, притягивало как раз чувством, только оно вело, помогало хоть немного разобраться в слоях вечности. Фараон Шамсухор (Скорпион), скребущийся в загоне времени, тоже был кому-то нужен. Эхнатон с его женскими грудями и широкими бедрами… Только начавшая клевать умы теория космического происхождения земной цивилизации, цвета спелой клубники звезда Сириус… Эпохи ворочались, как гигантские черепахи, Женю не интересовали пирамиды, непонятно как воздвигнутые, слова из самой загадочной книги: «Исаак родил Якова» не давали ей покоя, рождали смутные предположения, а что если древнейшие цари, старцы были созданы андрогинами или были способны сами выращивать нужные им органы? Откуда такое долголетие, похожее на правду, ведь Библия не сборище сказок, они жили восемьсот и тысячу двести лет! Все не бессмысленно, они должны были обладать во всей полноте небывалыми на Земле знаниями, чтобы затем передать их новым поколениям. И судьба человечества, возможно, была бы другой. Но эти потомки, Женя усмехнулась своим мыслям, были заняты только войной, взаимным истреблением, похотью, призванной продолжать человеческий род, добыванием жирной еды. Небесная манна их не устраивала. И мировая философия, в которую с надеждой погрузилась Женя, строя воздушные замки из разных закорючек и сухопарых кузнечиков идей, не объясняла смысла бытия – почему все так нелепо, несуразно? Не указывала людям путь. Ни Кант, в застегнутом на все пуговицы камзоле, ни мощный дизель Гегель, считавший, что наука не противоречит культуре, ни модный в прошлом веке Фурье, ни любимец интеллектуальной оравы Шопенгауэр, изобретший пессимизм, любуясь своими концепциями и постулатами, ничего, по сути, не сказали. С резью в глазах от искусственного света, Женя выходила на улицу, где кружился не холодный весенний снег, и зажигавшиеся фонари, хватавшиеся за плечи людей, казались ей сонмищем призраков. Вот вынырнул из черной дыры датский принц на велосипеде, какие восьмерки он нарезает! У него спустила шина, но куда уж там заметить. Почему не доглядели шекспироведы, что он не косил под сумасшедшего, а был порядочным психом, вот в чем вопрос. И Клавдия он хотел покарать не за убийство отца, а из ревностной любви к матери – эдипов комплекс, – которая затмевает вялое чувство к Офелии: «Не спите с дядей!» А вот Цветаева, бережно переписанная Анатолием Алексеевичем, рвет на себе бюстгальтер в крике: «Мой милый, что тебе я сделала?» – обличая соперницу в ярости ревности и большого таланта. Не схемы и бредовые теории делают погоду, а клубок страстей, сплетенные тела гладиаторов в кровавом месиве арены. Женя подумала, будь она художником времен Возрождения, на картине «Фауст и Мефистофель» (такие сюжеты были) – под беретом с пером и плащом средневекового беса изобразила бы андрогина-женщину, тогда бы была отчасти понятна ненависть-ревность к ангелу Маргарите, вопиюще женственной.
Да, бабушка, не понявшая, чего ей стоила потеря Кости, ошиблась, с уверенностью повторяя из раза в раз день ото дня своей истончающейся жизни жесткие беспощадные слова, обращенные к внучке: «Ты покатишься вниз». Нет, не покатилась. А ты не бойся ни волка серого, ни Джойса смелого. Женя ощущала себя на палубе корабля, вышедшего в открытое море. Казалось, Господь еще сам не знал, что с ней делать, куда определить. Ее диковинные фантазии, пучки выхваченных с пыльных страниц аксиом могли бы вызвать насмешку Высшего разума. И сейчас – ледяное шествие, истерзавший ее пустырь, завязь будущего, случившегося в прошлом… В конце двадцатого века появилась гипотеза, что мозг не принадлежит человеку, тот просто по мере сил распоряжается им, как вкладом в банке, а после смерти эта субстанция, серое вещество в костяной колбе, возвращается туда, откуда прибыло, подтверждая космическую версию нашего происхождения, пристальный пригляд, автоматический контроль. Говоря проще, Бог дал, Бог и взял.
Женин диплом условно был посвящен истории прикладного искусства. Конечно, спорно было считать скульптурные фигурки древних народов прикладным искусством. Но во времена Гильгамеша другой скульптуры просто не было.
От глиняных орнаментов, украшавших жилища шумеров и египтян, амфор, раскрашенных ваз, настенных мозаик, от истлевших ковров, укрывавших мумии, можно было совершить головокружительный полет в раннюю античность с ее лукавыми богами, пылкими героями язычества, от которых голова шла кругом. Великолепие античного действа, монументальные хоры под колоннадами, словно уходящими в небо. Храмовая и домашняя утварь, богатые украшения, панно и гобелены, Пенелопа с прялкой – разве это все не прикладное искусство, от которого клубок золотых нитей катится в Средневековье и в новейшие времена (прикладное не значит вторичное). Из всего этого Женя намеревалась вывести теорию о том, что декоративное, зачастую безымянное, вдохновляло и даже породило искусство крупных форм, всегда было неизменно ближе к людям, чем картины и статуи, доступные лишь избранным, что именно оно согревало людские души, обнаруживая таланты целых народов.