Долгая жизнь камикадзе

В расстроенных чувствах кавалер ушел. Была еще пара звонков. Как-то Виталик подкарауливал ее во дворе, но затем все, как и ожидалось, кончилось. «Наверно, нашел себе какую-то девчонку, ровесницу», – с облегчением подумала Женя. Мощный, как фрегат в заливе московского бульвара, призрак любви в сером пальто и знакомой шляпе, Константин разворошил осеннюю клумбу, где всё вперемешку – стебельки и цветочные луковицы, но как тревожно-сладостно, еще годы потом, она видела его, словно нарисованного охрой и суриком на большом холсте, несбыточного и несбывшегося, с ожогами множества женских прикосновений, неуверенно стоявшего всего в минуте от того, чтобы сгрести ее в охапку, попробовать что-то вернуть, лишь попробовать, но с высоты своих лет он знал, что это недостижимо, а значит, напрасно и не нужно вовсе. Всё уже в любовном архиве. Женю обжигала неожиданность, новизна встречи, будто не было тусклого скрипа этих прошуршавших лет, безумия разлуки, предназначенного расставанья. И Жене подумалось, возвышенная эмоциональность писем деда к бабушке… – буря чувств, силуэт любви на распахнувшемся бульваре, шум крылатых ветвей, румянец поздней осени не уступают трепетным чувствам дедушки, рвавшимся из его воспаленной души.

11

Как-то в разгар зимы, в морозный выходной, Женя, отец и Любовь обедали в их опрятной комнате с окном, выходящим в нечищеный двор, где стояла погнутая, занесенная снегом коляска. На столе красовался стандартный набор: салат, лоток с холодцом, нарезанный сыр с колбасой и, безусловно, графинчик уже теплой мутноватой водки.

– Папа, что бы ты сказал, – неожиданно спросила Женя, – если бы я родила ребенка?

– Даже не знаю, что тебе ответить. – Раскрасневшийся отец как-то испуганно взглянул на нее, пожал плечами, дескать, это твое дело.

– Но я ведь работаю, – продолжила Женя начатую мысль, а у вас уже пенсия не за горами, может быть, вы бы взяли к себе моего киндера?

– Ты чего надумала? – встрепенулась Любовь – скукоженным лицом с серыми непромытыми морщинами. – Незачем тебе рожать. Одной, без мужа? – зашепелявила она полубеззубым ртом.

Отец потерянно молчал. Потом на кухне, когда Женя помогала ей мыть посуду, Люба махнула рукой:

– И не думай даже!

– Это почему же? – вскипела Женя. – Если бы никто не рожал, людской род бы кончился.

– Ишь чего! – гоношилась мачеха. – Без тебя нарожают.

– Но вы же убивались, когда ваш сын так рано умер.

– Ну и что? – Она вытерла фартуком узловатые руки. – Мой сын на вредном производстве работал, вот и помер рано. Тебе-то что?

Действительно – что? Всем здесь заправляет она – жарит, варит, машет тряпкой, с тараканами борется. И отец туда же. Не признают они ее. Почему? Неприятный разговор сам собой иссяк. «Нечего мне на них надеяться, даже самую малость. У Любови есть внук, бестолковый, прыщавый мальчишка, свое – это свое, а ее ребенок здесь не нужен». Греясь дымком сигареты, Женя шагала к метро.

Она ловила себя на мысли, что утратила интерес к мужчинам, к этим особям, к сладкому любовному вину и тяжкому похмелью.