Страница 226 из 300
– Существуют, и их немало, женщины, которые не могут забеременеть, хоть тресни, можно годами лечиться, и все впустую. И тут… – она выразительно подмигнула Жене накрашенным глазом, – откуда ни возьмись, появляюсь я, здоровая, плодовитая, как кошка, вернее, меня находят, и дело в шляпе. Всё в ажуре.
– Не понимаю, – почти испуганно проговорила Женя, предвидя какую-то темную аферу, что-то из рук вон выходящее.
– А что тут понимать? – Нетерпеливо стала разжевывать Лера. – Мужик-то ейный здоровый, как говорится, пиф-паф, я с ним трахаюсь, ты понимаешь, до наступления беременности, потом получаю солидный аванс, вынашиваю положенные девять месяцев, рожаю и отдаю ребенка им, они нотариально оформляют, что больше я его не увижу и не имею к ним никаких претензий, получаю остаток суммы, немалый. Теперь тебе понятно?
Женя согнулась в три погибели, ее чуть не вырвало.
– Ты продаешь за деньги своего ребенка, и тебе ни капельки не жалко? – хрипло спросила она, все еще до конца не веря, думая, что сука Лерка ее разыграла, что это обычные ее штучки. – Но потом ты схватишься за свою дурную голову, тебе же станет жалко, а вернуть ничего нельзя будет.
– Ну что ж, наступлю на горло собственной песне, зато материально обеспечена, могу не работать. Ты о себе расскажи, подруга.
– Какая же ты сволочь, дрянь последняя, – не слыша ее вопроса, трясла кулаками Женя, – продажная тварь. – Если бы Лера не была с пузом, она бы ее огрела.
– Зато, – Лера налилась злой краской, встала со скамейки, – я аборты не делаю, не знаю, что лучше, – кричала она, чтобы все вокруг слышали, – убивать детей или рожать? Бабушку в гроб загонять?
«Она и про это знает? Откуда? Неужели бабушка и ей звонила, беседовала в воспитательных целях?»
– Не попадайся мне больше на глаза! – Женя обернулась и плюнула в землю.
10
Словно скрипач без скрипки, не различимый в толпе, разве что чуть пошатывается без внутреннего равновесия, так как обычно держит ее в удобном чехле на плече, а не в руке, Женя могла ступать по ссохшейся, как змеиная кожа, земле московских бульваров, в разводах и тусклых ромбах, в кулонах, в струпиках редких желудей; смерзающаяся земля, не пачкающая обувь, а овевающая ее коричневой приятной пылью, скрипач без инструмента, врач с неизбежной халатностью… Вот еще одна поздняя осень посыпалась на землю старой постройкой, облаком штукатурки. С Виталиком, двадцатилетним студентом театрального училища, Женя познакомилась в бассейне «Москва», где разница в возрасте не ощущается, потом они встретились на спектакле, с удивленной улыбкой посмотрели друг на друга – но это же мы самые, только одетые! У Виталика, питерского мальчика, была крупная взъерошенная голова, серые насмешливые глаза, слишком вытянутый рот, тонкие белые пальцы музыканта. Относились они друг к другу по-разному: Виталик влип по уши, неумело скрывал это, а Женя разговаривала с ним покровительственно-иронично, иногда трепала по плечу. Вот и сегодня они выбрались из лягушатника и гуляли по Гоголевскому бульвару. Неожиданно Виталик остановился и купил в цветочном киоске мелкие белые хризантемы.
– А потом что делать будешь? – спросила она, принимая букет. – На пирожок не хватит, – ухмыльнулась Женя.
Виталик пунцово покраснел. Ее не утомлял его щебет молодого скворца, все эти рассказы про этюды, про сварливых педагогов, Женя думала о своем, весной защита диплома, И вдруг! Нет, это не было, как удар молнии, просто яркий прожектор закатного солнца осветил его с ног до головы, как наваждение, отутюженные волны воспоминаний захлестнули ее всю, и она почувствовала, что захлебывается. Казалось, Костя вышел из-за дерева, ведь бульвар не имеет поворотов, он шел навстречу, остановился, новое серое пальто, а шляпа та же, выпил, но немного.
– Костя! – давясь дыханием, произнесла Женя.
– Ты куда идешь? – медленно спросил он. Ее спутника, стоящего рядом верным сторожем, он словно не заметил.
– Гуляю, – она глотнула воздух, она готова была поклясться, что если бы не глупый букет, если бы она была одна, Костя, ведь он явно колебался, позвал ее с собой.
Его загорелое лицо расправила улыбка, они… они могли бы дальше идти вместе, но вместо этого Константин сказал что-то неопределенное и стал спускаться по ступенькам к себе в Сивцев. Вот и все, все кончилось. Женя будто окаменела, хризантемы повисли у нее в руке, и как только Костя скрылся в переулке и уже не мог ее видеть, она зло ткнула Виталика букетом:
– Возьми свой веник! – не своим голосом вскрикнула она.
Растерянный Виталик залепетал:
– Ну что ты ей-богу!
Но Женя резко повернулась и зашагала назад к метро, он хотел догнать ее, Женя ускорила шаги.
В полной прострации заявилась она домой, в четыре пахнущие сыростью стены, с выцветшей бахромой на абажуре. Зазвонил телефон. Бешеной кошкой Женя подскочила к висевшему на стене аппарату. Виталик захлебывался обидой.
– Я не дурак, я понял, этот человек когда-то был дорог тебе, раньше, – как будто сказанное нуждалось в пояснении, – но… но он настолько старше тебя, в отцы годится.
– Тебя не касается! – кричала Женя в телефон. – Что значит – раньше? Да у меня ничего не прошло к нему. Ясно? И нам не надо больше встречаться, – она грохнула трубкой о рычаг, но Виталий на следующий день притащился сам.
– Это же всё в прошлом, – боясь взглянуть Жене в глаза, бубнил он. – А ты мне очень нравишься. Серьезно…
– У меня нет к тебе ничего, понимаешь ты или нет? – не унималась Женя. – А если нет, то и не будет, заруби себе на носу, – говорила она все более резко.