Страница 225 из 300
Потекли обычные, скучные дни, воцарилась обыденность. Жене трудно было привыкнуть, что бабушка не задаст ей словесную трепку, не вспыхнет перепалка, что просто нет больше бабушки, и всё тут. То, что оставалось от нее, сгинуло, сгорело в черной топке. Тамара старалась не попадаться ей на глаза, выбирала время, когда дочь на работе, заскочит на часок и пилит к себе в Болшево.
Спустя короткое время Женя вынула из буфета обшитую холстиной толстую тетрадку, бабушкины записки; она ощутила горячую волну благодарности к отцу, который поднял с земли, принес за пазухой, как птенца, вернул ее в родное гнездо. Смутная догадка, подозрение не давали ей покоя; какие странные, необычные отношения связывали учительницу и ученика, потом, недолго, родственника, затем – как бы снова чужих. До конца ли чужих? Казалось, эти трое: бабушка, отец и мать что-то знали, держали друг друга на крючке, только иногда проговаривались. Женя оставила ответ на потом, сейчас ей надо осилить «Записки», понять что-то важное, краеугольное.
Страницы, исписанные фиолетовыми чернилами, перьевой ручкой, походили на выцветший ситец с цветочками букв, по-учительски четкими, со старомодными «ж» и «т» на длинных ножках и «д» со шляпкой-закорючкой наверху. Впрочем, это нисколько не мешало, даже казалось милым и трогательным. «Зря она читала мне их вслух, – подумала Женя, – мне надо было самой». Легкий холодноватый ветерок словно пробежал над ее склоненной головой, остудил лицо; так старые фотографии, вещи, записи становятся иными, когда человек уходит.
Женя углубилась в чтение.
Конечно, аффектация. Разговоры, похожие на письма, книжные слова, обороты, вдохновленные воздухом тех лет незабвенных. Изумление, восхищение и смятение, буря чувств, охватившая ее молодую бабушку, переполняла Женю. Правда, повод был совсем иной. Хотя бы то бросалось в глаза – даже самым убористым почерком, на самом большом портрете невозможно написать столько. Но пусть аффектация. Как они умели любить и чувствовать! Бабушка только что пережила смерть своего жениха, Михалыча, как ласково называли его друзья, он попал под поезд. С какой невероятной, немыслимой чуткостью относился Женин дед к ее горю, к ее переживаниям. «Неужели мужчинам доступно такое?» – печалилась, недоумевала Женя. Многое в «Записках» казалось ей странным: ровесники, товарищи по партийной работе, они почти два года были на «вы», старались побороть свое взаимное чувство, которое боялись назвать любовью. Какая чистота помыслов! В сочетании с экзальтированностью. Как было очевидно из последующих страниц, дед с трудом выносил бабушкин мазохизм, иногда на месяц, два или даже на целое лето они расставались, он увлекался другими, но неизменно возвращался к жене, к Надежде, потому что она уважала его свободу, не ограничивала ее даже, когда появилась Тамара. Если бы дед, его партийное имя было Степан (подумаешь, Че Гевара – улыбнулась Женя), не умер так рано, в тридцать лет, от какого-то аппендицита, ведь, скорее всего, жизнь их семьи сложилась бы иначе. Может быть, ужаснувшись революцией, пьяной матросней, шагавшей по улицам, после Октября уехали бы во Францию, которую так любили (провели в Париже медовый месяц), и Тамара была бы иной. Дедушку Сашу, подумала Женя, наверное, посадили бы, тогда не жаловали эсеров, расстреляли бы в тридцать седьмом, а бабушка его бы ждала «без права переписки». Женя испытала такое сильное желание увидеть деда, неважно, молодым или старым, дотронуться до его плеча, погладить шелковистые усы. Невозможно! Невозможно. А она так поступила с бабушкой, которая настаивала, даже требовала, чтобы она жила по тем же выкройкам, что они с дедом. Не получилось. Прошло всего-то полвека, а другая эпоха, большевистский кулак, они выросли совсем другими. Жгучее одиночество охватило Женю, она тихо, бережно закрыла тетрадь, как покойному веки, этот выцветший, ситцево-полотняный мир, зная, что еще откроет и не раз, когда первая боль после ухода бабушки утихнет и на могиле зацветут столь милые ее сердцу нарциссы и анютины глазки. Нет, она, Женя, пожалуй, не будет вести дневников, ведь это продолжение судьбы бабушки, а она выпустила ее в жизнь с поломанным крылом, подражание бабушке, она так горько виновата в ее смерти. И все тут.
Чтобы отогнать горестные раздумья, Женя с головой ушла в работу и решила взять академический отпуск, так как на диплом сил не осталось, надо было прийти в себя.
Прошло два года, Женя и не заметила как. Был совершенно московский денек, не в смысле совершенства, а как лишенец с лишаем, нерасторопный, – почесуха пегих листьев о корявые стволы: дайте хоть зимой поспать, отдохнуть от вашей цыганской гурьбы-гульбы. Женя шла бульваром, с его поздними красками, похожими на вареную сгущенку, шла, чуть паря над асфальтом, когда увидела довольно высокую женщину с волосами, выпущенными из-под вязаной шапочки, в красивом длинном пальто оливкового цвета… Это же Лерка, точно Лерка! Женя хотела пройти, пролететь мимо – слишком мучительной, безразмерной и беспримерной была их последняя встреча больше года назад в Лериной квартире, а потом «ни слова, ни взгляда», как сказал поэт. В этот момент Лера совсем некстати повернулась, и Женю поразило не странное в такую погоду мороженое эскимо в ее руке, а большой живот, вздыбивший тонкое суконное пальто. Женя замерла на месте, нет, теперь она не могла пройти мимо, изумление стерло старое обтрепанное чувство, похожее на фингал под глазом.
– Женька! – Лера бросила в урну недоеденное мороженое и грузно, как могла, устремилась к ней. – Женька, – хотела она обнять былую подругу, но та не размякла, не далась так сразу, слегка отстранилась. Лера растерянно молчала.
– Замуж вышла? – наконец спросила Женя.
– А вот и нет, не угадала, – с вызовом ответила Лера.
– Не угадала, а что ж тут гадать? – нахмурилась, обиделась Женя. – Для себя решила родить? – спросила недоверчиво.
– Опять мимо, – Лера засмеялась нервным, неестественным смехом. – Я искусственная мать. Что ты таращишься на меня? У нас еще такого нет, и на Западе только начинается. Давай сядем. – Они опустились на ободранную лавочку. – Ты все еще на меня злишься, Женька, не можешь забыть? – старалась она перевести разговор на другую тему.
Женя выразительно молчала.
– Искусственное вскармливание – это я понимаю, а беременность, ты уж извини, как это так?
Срывавшийся поначалу Лерин голос теперь окреп, стал уверенным.