Долгая жизнь камикадзе

– Заткнись, тварь, надоела! – Разделенная с ней ободранным порогом, Женя еле удержалась, чтобы не съездить Клавке по роже, нервно потянула свою дверь, ключ дергался, как живой, не попадал в скважину. Холодная погребальная тьма окутала ее, ставни были прикрыты. – К че-ер-ту! – захлебываясь горем, кричала она. – К чертям собачьим! Чтоб бабушкиного духа не осталось!

«Это она ввергла меня в эту халупу, лишила детства, юности, тети позаботились, тетя Оля… ценою жизни, а она… нарочно над собой сотворила, подгадала, когда я ушла, чтоб я всю жизнь мучилась совестью, а я не буду, не буду, делать мне больше нечего…» Женя выхватила из буфета растрепавшуюся холщовую тетрадку – «Повесть лучших дней», сунула ее под мышку, вытащила на середину комнаты легкий, обитый жестью тетин кофр и вылетела со всем этим в темный коридор – свет экономили.

Она не помнила, как в бреду вынесла сундук, толстую тетрадь на помойку не огороженного двора и сама чуть было не свалилась рядом. На заплетающихся ногах вернулась в комнату, села на пол, обхватила голову руками. «Что мне теперь делать, что мне делать?» – лепетала почти бессвязно. Ее не согревало сознание, что она теперь обладает

целой

своей комнатой, что никто ее не обругает, не унизит. Лохмотья мрака свисали с потолка, оклеенного когда-то белой бумагой. Она не слышала, как без стука отворилась дверь, мелькнуло: неужели гадина-Клавка, уж я ей наваляю горячих!

– Что это ты сидишь в темноте, дочь моя? – Отец повернул выключатель. Он был такой нежданный, нереальный. – Подымайся. Слышишь? – Анатолий Алексеевич за плечи поднял ее с пола. – Что поделаешь, надо это пережить, и жизни, и смерти – всему свое время, – продолжил он философски и закурил, усаживаясь в бабушкино кресло. Тут только Женя заметила аккуратно положенную на стол бабушкину растрепанную тетрадку. – Ты что же себе позволяешь, Евгения? – металлически прозвучало ее полное имя. – Ведь эти записки – крик души, воспоминания, повесть о ее любви с дедушкой.

– Я знаю, – Женя отвернулась.

– А если знаешь, как ты могла себе позволить? – наступал отец. – Иду, смотрю – что-то валяется под ногами, нагнулся, а это бабушкины записки. Ой как тебе захочется их когда-нибудь почитать, на спокойную голову, Женя.

– Сундук, кофр ты не видел? – спросила с надеждой.

– Какой кофр? – Брови отца зло сошлись на переносице. – Ничего там не было. Ты думаешь, ваши ворюги не воспользуются случаем, не приберут?

– Просто я не в себе.

– А зачем ты это сделала? Чем мешали ее записки, сундук? Положила бы в него что-нибудь.

– У меня ничего такого нет, – так же хрипло отвечала Женя. – Прости, я не в себе, не знаю, что на меня нашло, как помешательство.

– Да я вижу. Ну давай, как говорится, помянем. – Оказывается, у отца была еще авоська, где болталась бутылка водки, завернутая в газету, кусок колбасы, сыр. «На цветы не было, любимой учительнице», – мелькнуло в голове у Жени, но она промолчала, не спросила. – Вот принес помянуть, – отец по-свойски нарезал на клеенке хлеб, колбасу перед онемевшей Женей. Достал из буфета стеклянные стопки. – Помянем, – он опрокинул рюмку, смачно закурил. Женя представила, как водка растекается по его розовому горлу. – Ты выпей как следует, – велел он дочери, она только пригубила. Налил себе снова, затянулся вонючим «Беломором». – С кофром ты, конечно, ой как сдурила, разве такие вещи выкидывают? У тебя теперь пустой угол, – он показал бледной рукой на сыроватые обои. – Что поделаешь, срубивши голову, по волосам не плачут.

– Скажи, – спросила Женя с последней надеждой, понимая, что ее вопрос глуп, почти абсурден, – а могло такое быть, что она не нарочно перебрала, не рассчитала дозу?

– Конечно, могло, у нее же, у бабушки твоей, – зачем-то уточнил он, – в последнее время мозги поплыли.

– Да? – Женя благодарно сжала ему кисть руки (она ему этого не забудет).

– Нормальный человек не покончит с собой, не заложено это в нем. Надо жить, как придется. Хоть и скитался я без крыши над головой… – Женя взглянула на него вопросительно. – Да, да, а ты не знала? – запальчиво спросил отец, – все из-за них, из-за матери и бабки твоей. Не хотели принимать фронтовика израненного: раз развелись, катись отсюда. Это кому сказать, не поверят. – Женя тоже не особенно верила. – Человек, прошедший фронт, никогда над собой такое не сотворит, он жизнь ценит… – Анатолий Алексеевич впал в свое обычное пьяное красноречие. – Ей, бабушке твоей, надо было найти с тобой общий язык, она не сумела.

– Но тебе сколько лет? А ей за семьдесят было, – попыталась возразить дочь.

– Что, сомневаешься? Ну-ну. Это потому, что ты их закваски, их ребенок, а я кто был, а меня кем сделали? Приходящим папашей. – Он снова задымил. – Что в свидетельстве о смерти написано, какая причина? – Острая сердечная недостаточность, – запинаясь, произнесла Женя. – Может, плохого и не будет, – уклончиво сказал отец. – Давай помянем, и не пей, как цыпленок!

«Помянем» раздавалось то и дело, в поллитровке оставалось уже меньше четверти, по всему было видно, что отец хочет нарезаться, а что? – имеет право, и Любовь ему ничего не скажет.

– Ты теперь знай, – он раскраснелся, как рак, закуски было явно мало, – менторски повторил он, – у тебя теперь отдельная комната, от-дель-ная! Ради этого бабушка, царствие ей небесное, согласилась на мышей и тараканов, и от тебя самой теперь зависит, как ты устроишь свою жизнь. Замуж, конечно, надо выйти, но не спеши с этим, получше изучи человека, чтоб потом не вышло сама знаешь чего, – закончил он значительно. «“Изучи!” Какую банальщину он всегда несет», – поморщилась Женя, но опьяневший отец не различал нюансов. – У тебя прекрасная, интересная работа, можно только мечтать о такой, – продолжал он, – себе хозяйка, приходишь в свой журнал к двенадцати часам, один день – библиотечный, не то что я каждый день в шесть встаю – и на завод.

– Устройся куда-нибудь в другое место.

– Куда это я устроюсь? – сердито спросил Анатолий Алексеевич, – мне до пенсии всего ничего, с гулькин нос остается.

– Ты сам так решил… – пробормотала дочь.

– Ничего я не решал! – Он ударил жестким кулаком по столу. – Так получилось. Я с войны пришел без специальности, вот и вкалываю технологом.

Разговор явно перетекал в ненужное русло, и Женя, выпившая по настоянию отца две рюмки водки, тоже поплыла, только и ждала, когда он уйдет. Бабушкина тетрадь все это время лежала рядом на столе, словно слушая их, обозначая свое невидимое присутствие своей хозяйки в комнате.

9