Долгая жизнь камикадзе

– А ты спросила, есть ли у меня деньги?

– Вон, даже старушки-пенсионерки принесли. – Она протянула ему трояк. Пока выгружали гроб, он вернулся, держа в руке хилый веночек с ядовитыми стеариновыми листьями.

– Женечка, – участливо проговорила одна из бабушкиных подружек, – а это – инфаркт… и сразу?

Женя пробормотала что-то себе под нос. «Ей же, старой, сказали по телефону, нет, выпытывает». Бабушка ждала свою недолгую очередь у продолговатого люка, прикрытого красный материей, как плакатом. Взвинченная отцом, вопросами старушек, Женя почти не чувствовала скорби и жалости, чувство вины притупилось, в ней утверждалась злость к усопшей; к тому, как бабушка, тряся седой головой, говорила: «Я уйду, а ты будешь всю жизнь себя корить», – она, видно, получала удовольствие от своих слов. «Что ж, посмотри на меня в последний раз, какая я бессовестная, счастливая, как все у меня хорошо-замечательно». Загорелась мистическая кнопка, и ящик с легким телом поплыл вниз к раскаленному жерлу, чтобы стать пеплом, который потом соберут в урну и напишут чернильным карандашом фамилию. Женя захлебывалась слезами от гадостности, бессмысленности всего происходящего, отец протянул ей платок.

Вскоре ударили морозы, подзахоронить прах к теткам решили подождать, урну получала Тамара, и Женя изумилась, когда через несколько лет обновляла кирпичный склеп и увидела, как из гипсовых трещин чуть ли не сыплется… пожалела на фаянс! Как она ненавидела ее – даже мертвую. Женя перезахоронила прах. Тамара жалко закрывалась руками, когда ее собирались ударить. В пылу гнева Женя хотела, чтобы от Тамары мокрого места не осталось, но потом остыла и просто перестала с ней разговаривать.

Выйдя из ритуального зала, Женя огляделась, она шаталась, в глазах стояла ранняя темнота осени. Тамара, видно, направилась в контору, отец куда-то испарился, и старушки, пошептавшись, тоже разошлись. Потом, выйдя из трамвая у метро, она подумала, вспомнила о поминках, но Тамара ничего не говорила, не готовилась, произошедшее так оглушило Женю, что она совсем забыла об этой неизбежной атрибутике похорон.

И сейчас, спустя тринадцать лет, стоя на Пустыре, как у черно-белой зимней бездны, она видела перед глазами тот помеченный черной меткой день, перевязанный крест-накрест пулеметными лентами, белыми бинтами смерти.

В Овчинниковском переулке было совсем темно. Отсюда не был виден, как с Софийской набережной, парад звезд Кремля, замызганная, простецкая Озерковка походила на разношенный башмак.

8

Громада пустыря дыбилась, раздувалась, как аэростат под упавшим на него снегом. Какая-то безумная, неизвестно откуда взявшаяся собака, тварь дрожащая, выскользнула у нее из-под ног, похожая на бога-шакала Анубиса: продолговатая маленькая морда, вопросительные знаки ушей. Древний Египет тоже канул в густую, липкую темноту, мрак безвременья, оставив выбросы музейных статуй, загадку пирамид, не навязав себя повседневности, разве что в виде полуразбитого сфинкса, нелепо ощерившегося возле Дома пионеров, который усердно и тоже бессмысленно посещала Женя в своем детстве. Сейчас она ощущала себя кем-то вроде грифа, кружащего над мертвечиной, однокрылым серафимом, недобитком. Окольцовывая этот странный малый бестиарий, она отчетливо вспомнила, как несколько лет назад в Барселоне на рыбном рынке видела удивительную рыбину со странным названием «муева», средних размеров, плоскую, как камбала, но упитанную, с большой головой, на которую брызгали водой, чтоб на жаре ей хватило сил не сдохнуть. Ей то открывали рот, словно желая в нем найти изумруды, то засовывали пальцы в жабры. Поражали глаза рыбины – умные, немного лукавые, озорные. Она весело ждала смерти.

В крематории, когда гроб с легким бабушкиным телом опустили в черный люк, Жене казалось, она слышит, как трещат в огне бабушкины кости, она не представляла, что около печки выстраивается очередь, как в автомобильной пробке, ее, может быть, еще вообще не сожгли, гроб завис во времени. Но косвенное участие в этой мистерии размыло в ней и несомненную вину в бабушкиной смерти. Перед наплывом вечного, неизведанного, о чем трусливые ученые ничего не сказали, потому что боятся туда заглянуть, законные дети природы, с ее лесами, долами, терминалами муравейников. Детки в законе, сколько они всего украли у природы для своего авторитета, славы, не объяснив загадку жизни и смерти. «Как я тяжело люблю Бога! – подумала Женя. – Как приросли мои ноги к земле, и сейчас, когда я кружу по гнилому пустырю, я ощущаю пудовую тяжесть. Я давно уже чучело какого-то загадочного зверя, человекообразный муляж. Возможно, есть миры, где у всех людей только профили, контуры… Может быть, они не подвержены неизбежному гниению, которое книжно называют «тлением». Нет, бабушка правильно распорядилась своими похоронами, посмертьем. Только сжигать! Пусть даже твой прах, пепел перепутают с чьим-нибудь другим, это не страшно, все мы братья под солнцем, и под луной тоже. Ей увиделся бесконечный Ганг с тоннами пепла, осевшими на дне. Индусы не брезгуют, даже зачерпывают и пьют эту посмертную воду. Зато этому предшествует путешествие горящего тела на увитой цветами лодке.

Ее дом, похожий на трухлявый пень, рыл носом землю, как грязный отощавший боров. Чешуя сумерек скрадывала его бедняцкую угловатость, и как хорошо, что во дворе ни души, некому приставать с расспросами, только деревянные подпорки раскачивают серое морщинистое белье.

– Ну как? Похоронили? – высунулось из двери квадратное лицо Клавдии с розовыми глазами откормленной крысы.

Женя пробормотала что-то невразумительное, отодвинула с порога ее рыхлое тело, чтобы пройти.

– А поминки когда будут? – не унималась прилипчивая Клавдюха.

– А тебя это не касается никак ровным счетом, – рассердилась Женя, – по тебе не соскучимся, кланяться не будем.

– Да я уж вижу, – надулась та, поняв, что ей не нальют шкалик. – У вас небось, шаром покати, какие уж помины? Конечно, это не дело, что отравилась сраным люминалом, но помянуть все же надо, не по-людски как-то.

– А ты уже пронюхала? Откуда? – вскипела Женя, пошатываясь в темном коридоре.

– Да мать твоя и не скрывала, что носит ей. Делов-то! Ей, бабке твоей, уже восьмой десяток шел? Хватит, покоптила небо, дай и другим пожить, верно я говорю? – опять завелась Клавдия.