Долгая жизнь камикадзе

Откуда? Женя съежилась, едва ли не плюхнулась, не упала на лавку возле урны. Даже закурить не было сил. А чего она ждала? Чуда какого-то? Слезы придут потом, а сейчас ее захлестнула неизбывность смерти, и она ощутила, что впервые за это время она не думает о Косте: с кем он? что сейчас делает? Потому что он по-прежнему оставался для нее самым близким человеком, и тупая, как нож, завернутый в тряпку, ненависть к Виктору пронзила ее. Тоже впервые. «Что он не мог ее выгнать взашей еще вечером, тогда бы бабушка этого не сделала, осталась бы жить. Жалкий хлюпик! Все ниже его, возомнил о себе».

И Женя знала, что в наполненные хлопотами дни она совсем не будет думать о Косте, ни о ком из живых. Словно осенняя лопата, большой заступ, огребла ее вместе с бабушкой и тащит неведомо куда.

Надо было заниматься похоронами, и она позвонила Тамаре в Болшево. Настояла, чтобы она приехала не завтра, а сегодня, пусть такси берет, это же смерть! Как ты не понимаешь, произнесла она по слогам, и Тамара, напуганная, что вскроется что-нибудь про люминал, заверила ее, что прервет занятия с детьми, приедет.

Тамара появилась с угрюмо-сонным лицом, в ее вишневых глазах Женя прочитала слабый испуг.

– Зачем ты доставала ей снотворное? – сразу накинулась она на мать.

– А если она меня измытарила с этим люминалом, просила, умоляла: «Дай, я спать не могу…» – было видно, что она заготовила себе оправдание, но все перемешалось у нее в голове, и Тамара, отвернувшись, коротко сказала: – Так получилось.

– Ты что, идиотка совсем? – не унималась Женя. Ей хотелось потрясти ее, как грушу, но противно было прикасаться к рыхлым плечам. – В таком количестве! Не понимать, что его наглотаешься и откинешь копыта – ба-бай навсегда!

– Нечего было собачиться с ней, пьянки-гулянки устраивать неизвестно где, мужиков захотелось? – Виноватый тон улетучился, набычившись, Тамара теперь наступала на дочь.

Женя уже занесла руку для удара, но опомнилась и, жадно закурив, произнесла:

– Ладно, хватит, сейчас надо похоронами заниматься.

Горестная необходимость сплотила их в своей непреложности.

Справка из морга, свидетельство из ЗАГСа, в обмен на которое забрали бабушкин паспорт, Женя не знала, что такое советский порядок, что-то оборвалось в ней. Договорились о дне и времени кремации. Там же, через морг, заказали неказистый гроб; на деньги, которые выдала Жене чуткая начальница, купили скромное черное платье.

– Ты не траться, не шикуй, себе на обнову оставь, – бубнила у нее над ухом Тамара, – в печке какая разница, в дорогом человек или как придется, все равно сгорит, пеплом станет.

У Жени от тошнухи ее разговоров словно что-то лопалось в душе. Как изнуряет смерть. Принижает, погружает в гадкие, пакостные мелочи, словно она хозяйка над жизнью, вторая, темная сторона Луны, высаживающая страшные белые споры на пустыре. Смерть бабушки, растворила мерзкую ночь, проведенную у Леры. Жене так нужен был хоть кто-то, поддержка, и, сделав усилие, она позвонила Виктору.

– У меня бабушка умерла, – выпалила без обиняков.

– Прими мои соболезнования, – вяло и довольно холодно прозвучал в трубке голос Виктора.

Наступило молчание, Женя попрощалась. «Сама виновата, – грызла она себя, – не случись той нелепой, дерьмовой ночи, Виктор, скорее всего, помог бы ей, не устранился».

Нельзя было откладывать обязательный звонок отцу.

– Бабушка умерла, меня дома не было… во вторник кремация, – только могла произнести она. – Бабушка так хотела, завещала…

– Видишь ли, – сказал Анатолий Алексеевич после небольшой паузы, – ничего нет удивительного в семьдесят с лишним лет.

– Да что вы с ума посходили, ты и Тамара! Делаете вид… – закричала Женя в трубку. – Она же люминала наглоталась. Это самоубийство, понимаешь?

– Какое ты имеешь право повышать на меня голос? У меня коммунальная квартира, соседи. «Как будто для него что-то значит эта моль!» Услышав, что Женя плачет в трубку, он отчеканил: – Не надо было доводить ее до этого, вытворять то, что вытворяла ты.

Женя еще раз набрала его номер, он долго не подходил, как могла спокойно спросила, будет ли он на похоронах, в крематории? Отец ответил утвердительно.

Оставшийся день промелькнул в сумятице быстро, незаметно, серой мышкой. Женя знала, что теперь увидит бабушку в гробу, и все содрогалось в ней от страха.

– Ты боишься? – спросила она Тамару по пути в больничный морг, трамвай противно дребезжал, пропуская зазевавшихся пешеходов.

– Чего? – не поняла та.

– Как чего? Увидеть ее

мертвой.

Мать пожала плечами.

– Мало ли мне приходилось, ты еще молодая, без привычки.

«Выходит, собственная мать – для нее то же, что все остальные, она же никогда ее не любила, может, в раннем детстве?» И от этой незатейливой мысли стало совсем горько.

Бабушка лежала на козлах в своем маленьком дешевом гробе, открытая голубому полоскавшемуся небу за окном, до половины закрашенному грубой белой краской, слабо пробивавшемуся солнцу, всем взглядам, только смотреть было особенно некому. Женя боязливо дотронулась до гроба, до скрипящего белого савана, укрывавшего худое куриное тело, не решаясь взглянуть в бабушкино лицо. Решилась, вскинула глаза, испугалась его безмятежности – морщины побелели, расправились, из них улетучился никотин, закрытые веки получили покой. Она наклонилась, поцеловала холодный лоб, он показался ей каменным, как гранитный парапет у морозной бездны, бабушкин родной запах полностью улетучился от заморозки, от скудных реалий смерти. Тамара положила на гроб веник полуживых хризантем.

Выносить гроб было некому. Его водрузили на мосластые плечи два пьяноватых грузчика. Всю недолгую дорогу до крематория Тамара с Женей, мать и дочь, будто сговорившись, старались не глядеть на дощатую крышку с плохо снятыми рубанком – древесными заусенцами. У распахнутых ворот, вытянув морщинистые шеи, дожидались две старушки в поношенных шляпах, усохшие, как цветы в вазе; узнав их, старушки засеменили туда, где торчал, как Родосский колосс, страшный закопченный параллелепипед. Спустя примерно тридцать лет, в перестройку, когда сжигать здесь прекратили, на его месте водрузили нескладную церковь Успения Божией Матери, Женя, которой тогда уже было под шестьдесят, посещая земляную могилку, ни разу не перекрестилась на уродину.

Откуда-то сбоку появился отец в неизменном бобриковом пальто с пустыми руками.

– А где цветы? Хоть бы венок какой, – сказала Женя вместо приветствия.