Страница 221 из 300
Женя пошатывалась, как пьяная. Колючие коконы поздних осенних деревьев ощерились, как псы, придерживаемые невидимыми хозяевами. Казалось, раскрашенная, насурмленная осень, похожая на пожилую актрису, с трепетом ждущую свой последний выход, за минувшую ночь превратилась в угрюмое чудище – уж не о сцене думать, а о пыльной кладовке. Живешь среди этих наворотов, неоконченных пьес, ловишь ртом холодные капли, слетающие с пористых, сморщенных листьев и не замечаешь ломаных линий, извивов, а тут наваливается все сразу, лиственным комом кажется пегое солнце, пустота ветвей ошарашивает и отталкивает прозрачной жутью, словно увиденная впервые, и сама себя чувствуешь слабой петелькой, древесным крючком, неизвестно, непонятно за что зацепившимся.
Женя шла от «Новокузнецкой» и думала, что же она на этот раз придумает, измыслит. А выдумывать ничего не пришлось. Когда она вошла в зашторенную комнату, окунулась в ее тишину с паучком на стене, не приносящим писем, бабушка неподвижно лежала на постели, на спине, полуодетая, глаза ее были закрыты, как во сне, а из полуоткрытого рта слышался хрип, будто она всхлипывала. Она действительно спала сном, из которого не возвращаются. Женю прошиб холодный пот.
– Бабуля! – кинулась она к Надежде Николаевне, упала на колени. «Теплая! Значит, живая», – спасительно подумала она, касаясь губами ее серой щеки. Но глаза не открывались, как Женя ни старалась, голова моталась из стороны в сторону, словно игрушечная, посиневший рот извергал хрипы, сознание не возвращалось к ней. – Все-таки отравилась, – в отчаянье повторяла Женя. Но наглядных следов не было. «Что ж, она глотала таблетки вместе с облаткой?» – Ни воды, ни чая на столе, никаких следов. «Может, она не нарочно?» – шевельнулась нелепая мысль, и записки не оставила, это внушало хоть слабую надежду: так не уходят… из жизни. Все противилось в ней осмыслить, что ее бабушка – самоубийца. «Можно попробовать, надо что-то делать». Но тоненький, как волосок, противный голос свербел в потерянной душе: все бесполезно, ее не вернешь. «Она знала, сколько таблеток… была готова, вот и не лежит в рубашке, чтобы не стыдно, когда найдут». Женя выбежала в коридор и дрожащими пальцами набрала скорую, машина приехала на удивление быстро.
– У подруги ночевала, – запинаясь, лепетала Женя, – прихожу, она без сознания, только хрипит… таблеток, наверно, наглоталась.
– Какое там без сознания, у нее, похоже, агония, – мрачно пробасил сутулый доктор. – В больницу. Сделаем промывание, но вряд ли выживет.
– Я с вами поеду!
Врач пожал плечами. Когда выносили брезентовые носилки, Женя слышала, как выкатившаяся из своей комнаты Клавдия прошипела: «Бабка-то люминальщица», – и покачала головой. Пока обгоняя транспорт, тряслась, катила скорая машина, какой-то обиженный голос будоражил Женю: как же так можно, уйти, свести счеты с жизнью, а из-за чего, собственно? Что она не пришла ночевать? Всего-то! Сколько ее ровесников не ночуют дома, в этих коммуналках, клоповниках, хотят хлебнуть, изведать чего-то другого. И что? Разве их родители, бабушки наконец, играют в кошки-мышки со смертью, отправляются на тот свет? Она ведь давно уже взрослая, может делать, что хочет… Бабушка не могла прочитать ее мысли, лежала неподвижно, как бревно, и хрипеть стала тише, и становилось страшно от близости полуживого тела. И прямо над ухом прошелестел бабушкин голос, вспыхнули серые глаза, как она говорила ей: «Я живу только ради тебя, Женя, мне не для чего… ничто меня в жизни не держит, я не вынесу, если ты покатишься по наклонной плоскости».
Белый фургончик скорой резко затормозил в тоскливом дворе, у грязно-белого вытянутого здания с косо прибитой табличкой «Приемный покой»; шустрые, похожие на солдат парни быстро подхватили носилки и потащили их в темную глубину корпуса, где на стульях сидели грязноватые пациенты в полосатом, как старые зебры.
В приемном покое, сидя за шатким столом, мало что соображая, делая помарки, заполняла какие-то листочки сестра или врач, один черт, в белой шапочке.
– Как давно ваша бабушка принимает снотворное? – задала она бессмысленный вопрос.
– Может год, может, два, не знаю… – пожала плечами Женя.
– Что это были за таблетки?
– Люминал, кажется, – выдавила Женя.
– Люминал? – строго переспросила женщина в шапочке. – Откуда он у нее?
«Из тумбочки», – хотела нагрубить Женя, но сдержалась.
– Кто-то ей доставал, – промямлила нерешительно, она не хотела подставлять Тамару.
– Люминал отпускается только по рецепту врача, и передозировка, – Женя пропустила мимо ушей ее слова, – чревата…
– Есть ли надежда? Я посижу во дворе, – произнесла она, не слыша себя, и задержалась в дверях. – Скажите, есть ли какая-нибудь надежда, что ее откачают?
На столе зазвонил телефон, женщина не слышала ее вопроса.
Женя сидела в больничном дворе, на лавочке, курила, отламывая фильтры. Ей казалось, что неведомый кто-то выйдет из двери покоя, вспомнит о ней, скажет, что все обошлось (что вряд ли), или сообщит о непоправимом. Она скомкала пустую сигаретную коробку, посмотрела на часы, прошло два часа, и она стала готовить себя к худшему, чтобы легче воспринять. Женщина за качающимся столом сменилась, словно помолодела, но тоже была в белой шапочке, перелистывала журнал мод.
– Как вы сказали? – спросила с неохотой его отодвигая. – Рогожкина Надежда Николаевна? Отравление снотворным? – Она сняла трубку внутреннего телефона с зеленой лампочкой под циферблатом, понимающе закачала головой, затем остро взглянула на Женю. – Ваша бабушка умерла, завтра приходите в морг за справкой.
– Не может быть! – Женя глупо вскочила со стула, так полоснуло ее слово «морг». Значит, утром, в скорой, она видела бабушку в последний раз, пусть полуживой.
– Как это не может? – неприятно покраснела женщина. – Я что, шутки шучу? Надо было лучше к ней относиться, заботиться, – чуть ли не выкрикнула она Жене в спину. Будто что-то знала или догадывалась.