Долгая жизнь камикадзе

В Жене закипало желание, она хотела его подавить, но не могла, потому что проснувшееся лоно, его темная жизнь определяет поступки даже потенциально умной, неординарной женщины.

– Витя, Витя… – Она плюхнулась к нему на диван, она жарко целовала его щеки, шею, высунувшуюся из свитера.

– Ну зачем, это лишнее… не надо, – вяло сопротивлялся Виктор, а сам неуверенно расстегивал молнию у нее на платье. Через несколько минут они лежали на диване, тесно прижавшись друг к другу, растворяя себя в жутковатом безлюбом соитии.

Острым лезвием света обжег ее ночник – зачем он его включил? Запыхавшийся, словно бежавший дистанцию Виктор, бросивший курить, вытянул из ее пачки на столе тонкую сигарету.

– Что с нами будет дальше? – в подушку спросила Женя.

– А ничего, – Виктор повернул к ней влажное от пота лицо, – ничего такого, о чем ты думаешь, – он выпил подряд две рюмки коньяка. Потом они дремали, даже спали, лежали в странном забытьи, почти без нежных слов, как получужие люди, выполняли мужские и женские функции, так и не перебравшись с дивана в супружескую постель.

– Этого не должно было быть, – с напускной строгостью сказал Виктор, когда рассвело.

– Но ведь было. Было, нам обоим было хорошо, ведь так? Я могу родить тебе ребенка.

– Зачем? – Она прочитала на его лице испуг. Больше Виктор не коснулся ее. За чаем он безапелляционно произнес: – Мы не должны больше видеться. Да и негде, завтра приезжает Василиса.

– Но… – пыталась возразить Женя, – мы можем встречаться у твоих знакомых… когда они на работе.

– Похоже, ты меня с кем-то путаешь.

– Ты, – спросила она упавшим голосом, – когда-нибудь изменял жене?

– Ты неделикатный человек, – произнес он неприязненно. – И никогда не делай этого из благодарности.

Их встреча была окончательно испорчена, и чай быстро остыл.

Женя, как побитая, вышла из большого дореволюционного дома, понимая, что никогда сюда больше не придет. Почему у нее такая злосчастная судьба, почему все ограничивается одной ночью и потом никто не хочет ее видеть? Она не глупа, стройная, хороша собой, даже уродкам, горбуньям подворачивается хоть недолгое счастье. Почему? Да потому, с ноющей болью подумала Женя, что никто, никогда не заменит ей Костю, в которого она нырнула, чтоб не вынырнуть (и Виктор почувствовал это), – смысл жизни, неизбывную радость. Она сама ее разрушила, теперь казни не казни, собирай ошметки, случайные связи. Женя знала, что у Виктора с Василисой был сын, он давно умер. Но это не меняло дела, Виктор был ей не по зубам.

А было что-то и от фарса в этой ночи, укатившей на черных колесиках, – чопорность, напускная строгость Виктора даже в постели. А все же он поддался искушению, соблазну, не хотел, но поддался. «В жизни многое от фарса», – подумала Женя и вздохнула, ей стало немного легче.

7

БЕСТИАРИЙ. Историю творили великие лошади. Вспомните Буцефала. Этот античный танк с броней мускулов, игравших под плетеной кольчугой, с монументальными гранитными ногами и огромными человеческими глазами, прозревавшими суть, понимавшими лучше своего великого седока, что всё тлен и прах под красными ядовитыми ягодами бытия… Это они, неутомимые ноги, несли вперед тридцатилетнего фебоподобного Александра, похожего на оплывшую свечу, с червоточиной болезни, не считавшейся в те времена позорной. Кто из них на поле боя судьбы пал раньше – легендарный конь или венценосный хозяин? Геродот пишет, что Буцефал, и кто может утверждать обратное? Господь одинаково равнодушен и к властителям, и к их лошадям, все они сходят, словно с конвейера, как в омуте, их закручивает жизнь, алчная, оголтело жестокая, чистое в ней не улыбка ребенка – неизвестно кем он станет, – а кучка конского навоза. Человек – черновик самого себя, как, впрочем, и всё в природе; молодой угорь, вылезший из икринки в теплом Саргассовом море, потом долго и мучительно плывет в северные скандинавские моря. Зачем мы задуманы начерно и так мало делаем, почти ничего не делаем, чтобы обрести

человеческую

сущность, раскрыться, как цветок, переливающийся оттенками радуги? Впрочем, не вздыхайте, высокий стиль сошел на нет, исчерпал себя.

Кобылу красного маршала Буденного звали Мотей, нерезвая и ленивая, она не пришлась ему по нраву, и не только потому, что Мотей звали сиротку, курносую девицу, которая в свое время отказала темпераментному жеребяке-Семену, и потом, когда согласилась, одна морока с ней была. И впрямь в кобыле было что-то сиротское. И потому под холеными усами заиграла его молодцеватая улыбка, когда Главкому привели славную кареглазую кобылку с симпатичным именем Картошка. Главком похлопал ее по большому крупу, посмотрел крепкие зубы и сказал: подойдет! И больше с ней не расставался в боях, бывало, топочет она впереди тачанки с пулеметом, любо-дорого смотреть. Картошка и без слов угадывала мысли своего командира, между ними воцарилось понимание, словом, образовалась единая аура. Тогда, в кровавой пыли Гражданской такого словца не знали, не ведали, в ходу были слова позубастее, но от этого смысл не менялся, не все бестелесное можно ощутить, попробовать. Верой-правдой служила маршалу Картошка, прямиком несла его в боевые дали, через буераки и гати, мимо вражьих засад, о которых докладывала разведка. А однажды ранила Семена Михалыча пуля-дура, так Картошка без всякой команды понесла его галопом к своим на позиции, спасая жизнь, предваряя будущие беспримерные свершения. Потом она тыкалась смышленой мордой в галифе хозяина, прося сахарку в награду за службу, разве что кипяточку не просила.

Облака над лошадиными кладбищами печально плывут, прогибаясь от тяжелой сырости, свидетели и соглядатаи жестоких нелепостей жизни. Придет время, настанет час, пристрелят, не дрогнув ни одним мускулом, той же натруженной рукой, что баловала сахарком и сольцой, бросят в степи на поживу стервятникам, живущим сто лет…