Долгая жизнь камикадзе

Между тем тучи ощутимо сгущались, их тесный, оказалось, достаточно зыбкий мирок давал трещину. Тетка Зоя, индифферентная, плоская, как доска, в своем учительском кашемировом платье, только здоровалась с ней, Адель вообще перестала приезжать. Женя жила в странном оцепенении. «Ты что-то осунулась, с этим все в порядке? – спрашивала бабушка, похлопывая ее по животу. – А то ведь заставлю рожать!» Женя отмахивалась, как она заставит? Костя всегда, когда чувствовал себя виноватым, оказывал ей знаки внимания, хотел порадовать, дарил разные безделушки, к которым Женя была достаточно равнодушна. «Ты не бросайся золотом, переборчивая какая, – увещевала ее толстая шляпница-соседка, – колечко-то с камушком, увидишь, пригодится».

Они пытались вести светскую жизнь. Как-то после спектакля, когда они вышли на улицу, уже по-зимнему снежную, Костя, широко улыбнувшись, сказал:

– В старые времена, послушав оперу или посмотрев балет, люди закатывались в «Яр», у подъезда уже ждали тройки, лихачи… но мы не поедем в гостиницу «Советская», правда? – Он прижал к себе Женю. – Мы часок побудем в каком-нибудь насиженном месте.

И они отправились в «Москву», ресторан в Охотном Ряду.

Константин заказал салаты, себе – сто, а Жене пятьдесят грамм водки. Она вечно удивлялась, почему в его толстом коричневом бумажнике всегда водились деньги. В зале играл женский оркестр, и он не нравился Жене, мужчина-дирижер своей палочкой дал команду этим напомаженным завитым овцам в розовых длинных платьях, и они заиграли какой-то бравурный вальсок, как на танцплощадке. Дома Костя открыл венецианское окно, репетиция снега кончилась, крупные белые хлопья целыми пригоршнями валили на подоконник. И тут с тревожным гульканьем в комнату влетел голубь, который давно должен был спать в этот поздний час, и как ни в чем не бывало сел на ломберный столик, словно уже прилетал сюда. «Чья-то душа, может быть, Костиной матери», – думала впоследствии Женя.

– Он совсем замерз, засланец, – Костя спрятал голубя под вельветовую куртку, – я тебя сейчас покормлю, – он достал печенье из полированной «Хельги», раскрошил его, голубь сначала дичился, потом резво, бодро клюнул раз, другой.

Голубь стал часто прилетать, голодный, замызганный, птичья дворняжка, но Костя никогда не брезговал, всегда кормил его, давал попить.

– Было б дело на зоне, – он нередко вспоминал свое сиденье, – его бы откормили, а потом зажарили. А давай, Женюль, назовем его как-нибудь, например, Тришкой или Трешкой, как?

Женя пожала плечами, она кормила мякишем пернатого гостя, но на руки не брала. Считается – нехорошо, когда птица залетает в дом: предвестие беды. Женя тогда не слышала об этом, узнала позже, но ведь с Костей ничего плохого не случилось, ни тогда, ни потом, все у него шло как по маслу. Зима словно отступила на короткое время, вспомнив, что еще ноябрь, подарив осени несколько холодных, но ослепительных дней. Город казался промытой линзой небесного окуляра, в которой светились чистые и строгие дома, тронутые утренней изморозью бульвары… Женя ехала в троллейбусе по Садовому кольцу и не поверила своим глазам: по тротуару, параллельно вагону, задумавшись, шел Константин, в тяжелом драповом пальто, в надвинутой на лоб шляпе, которая старила его, из-под шляпы поблескивали роговые очки. Что в этом было необычного? Да, шел куда-то, тут неподалеку издательство, но Женя почувствовала прилив такой горячей любви, раздирающей ей грудь, безумной. Всепоглощающей, словно не рассталась с ним несколько часов назад и не увидится вечером. Она чуть было не сорвалась с сиденья, толкнув соседа, но сдержалась, остановила себя – троллейбус только отъехал от остановки, следующая, «Колхозная», – нескоро. А Костя медленно шел, вне времени, зависнув в пространстве, обособленно, отдельно от нее, Жени, и что-то безотчетно горестное шевельнулось в ее душе. Троллейбус быстро обогнал ее любимого, все и длилось-то минуту-другую, а в ней всколыхнулось почти позабытое, детское, ну да, это было где-то здесь, на Колхозной, когда они шли с бабушкой, такой дорогой ей тогда, и вдруг ей показалось, что ничего вокруг нет – ни домов, ни улиц, всё мираж, и холодный ветер, как из глубины воздуха, обжег ее.

– Костя, а я тебя видела! – радостно сообщила Женя, стоя в дверях, ты шел по Колхозной в сторону Домниковки, а я ехала в троллейбусе! – жарко выдохнула она.

– Ну и что? – Костя хотел помочь ей раздеться.

– Мне вдруг показалось, что ничего вокруг не существует, что на месте домов и улиц находится что-то другое, непонятное. Что за воронка такая? Ведь со мной это было в детстве, тоже на Колхозной, – оправдывалась Женя.

– А не жар ли у тебя? Говорил, шубку надень. – Константин приложил ладонь к ее лбу. Он ничего не понял, как тогда бабушка, наверно, она плохо объясняла, а как объяснить такое – искривление пространства и сознания? – Градусник поставим?

– Не надо, отмахнулась Женя, присаживаясь на стул. – Ты не понял, что я сказала?

– Нет. Ерунда какая-то. Когда я удил рыбу с мальчишками на Истре, мне вдруг показалось, что на нас плывет с неба огромный фиолетовый шар, потом он исчез, растворился, вот вспомнил.

И тут Женя догадалась, что было с ней, – огромный, несусветный страх потерять Костю, жить без него, чуть не вырвался наружу, едва не заставил остановить троллейбус. Попивая с ним чай, говоря о пустяках, она ни словом не обмолвилась о своей душевной буре, но противный червь стал незаметно точить ее, как румяное яблоко на ветке. В последний осенний день, вернувшись в пятом часу с Балчуга, от бабушки, Женя застала в большой комнате с лепниной Равиля Юршова, художественного редактора; в художественные редакторы обычно идут неудавшиеся графики. Пухлый Равиль, с очень белой, как бы выглаженной кожей и зоркими веселыми глазами, сидел напротив Константина, за его рабочим столом, они о чем-то неспешно разговаривали.

– Свари нам кофе, – вместо приветствия сказал Константин.

Он поленился встать и помочь ей снять шубку или не хотел выказывать перед друганом, что балует ее большой заботой. Женя про себя это отметила. Она вернулась с пахучей турочкой (опять залила коммунальную плиту, жирное кофейное пятно стекало с чугунной решетки), «неряха, захребетница» – шипела ей вслед соседка. Женя достала из «Хельги» пряники и сахар.

– Вот что, Женя, – без обиняков начал Костя, едва отпили из чашечек и они с другом не сделали первой затяжки, – мы тут покумекали, Равиль узнал, у них в издательстве есть место в отделе писем, нагрузка не бог весть какая, ты справишься.