Долгая жизнь камикадзе

– Как ты смеешь таким тоном разговаривать со мной? – Женя бросилась лицом в подушку и, стиснув кулачки, тупо твердила «я знаю, я знаю». – Что ты нафантазировала себе? – внезапно смягчился Костя. – Никакой Люды там не будет. Подумаешь, звонила, дел-то.

– Хочешь, я уеду к бабушке? – рыдала Женя.

– Ладно, – Костя присел рядом с ней на тахту. – Зачем такие крайности?

– Я знаю, – Женя села рядом, скинула его руку со своего плеча, – ты с ней встречаешься, – выговорила она холодным отчужденным голосом, – бываешь у нее.

– Только по работе, – оправдывался Константин, и то больше в редакции, с паспарту или с макетом.

– Сначала в редакции. А потом дома у нее коньячок пьете. Тетке сорок лет, а мне двадцать один, – продолжала она заносчиво, – сказать кому-нибудь, не поверят.

– Ну вот что, – Костя поднялся, навис над ней, как туча, – я вообще никуда не поеду, если ты не хочешь по-хорошему, но тебе это аукнется.

– Пускай! – Женя не очень-то испугалась его угрозы, мало ли чего не скажешь в запале, Тамара вообще тарелки била об пол, но призадумалась.

Правда, теперь Костя, кажется, не уедет, будет с ней, она добилась своего. Но какая-то квелая, горькая была эта победа.

Женя давно не откровенничала с бабушкой, а тут рассказала. Надежда Николаевна грустно слушала ее.

– Зря ты полезла в бутылку, – сказала, вздохнув. – Тамара тоже закатывала твоему отцу сцены ревности, и чем это кончилось? Во-первых, ты не знаешь, возможно, он действительно хотел там работать.

– Нет, знаю, – упрямилась Женя.

– А потом… – бабушка затянулась папиросой, – женщина должна уметь прощать, закрывать на некоторые вещи глаза, иначе жизнь в ад превратится и ничего хорошего не получится. Поняла?

Женя кивнула, но больше для вида. Ее молодая задиристость и бескомпромиссность никак не принимали кургузую житейскую мудрость, они ей претили. Заглубились прогалины в тучах, похожие на маленькие проруби, по-осеннему набухли бородавчатые древесные ветки. Костя с Женей отправились в Дом художника на осеннюю выставку. В пенале зала, освещенного специально тускло, чтобы свет не поглощал, не дробил, бликуя, краски на холстах, было развешано с два десятка картин, их рассматривали специфические старушки художественных салонов: нарумяненные морщинистые щечки, похожие на печеные яблоки, строгая, но дорогая одежда, с непременным бантом на блузке, серьги в желтых мочках – неужели она когда-нибудь тоже станет такой? Как они не похожи на ее бабушку, старую корягу в трещинах. Некоторые из этих картин Женя видела в работе, в мастерских художников, когда там бывала, это масло, скользкое от пота и сердечной крови, а теперь полотна дозрели, доспели, чтоб их здесь вывесить. Костина графика, иллюстрации к «Дон Кихоту» были выставлены во втором маленьком зале, около них никто не задерживался, Женя видела, Костю это задело. Подожди, хотела она сказать, сегодня только второй день, но прикусила язык, понимая, что это глупо. Они бродили по навощенному паркету, Костя раскланивался со знакомыми, с безразличием смотревшими на Женю, как на предмет интерьера, потом спустились в задымленное, булькающее вином и голосами, кафе. Рядом с их столиком, у барной стойки Женя заметила Виктора Сергеевича, в коричневом свитере, как всегда подтянутого.

– Пусть сам подойдет, – хотел удержать ее Костя, но Женя уже бросилась к своему другу, как она могла забыть, не звонить все эти месяцы ему, кто обласкал ее в самое трудное время, помог поступить на истфак?

– Витя!

– Куда ты пропала? – Они обнялись. – Ты сейчас поймешь и простишь меня. Виктор, я вышла замуж. – Она подвела его к столику и скороговоркой повторила: – Я вышла замуж за Костю Кетова.

Морщинки на его лбу поползли вверх.

– Я ничего не знал. Что ж, поздравляю!

Лицо Константина стало непроницаемым.

– Об этом лучше говорить за бокалом вина.

– Почему?

Казалось, Женя покраснела вся, до корней волос. Костя промолчал. «Ведь ты нас как бы познакомил», – хотела она сказать Виктору, но слова застряли у нее в горле. К ним амикошонски подошел официант, принес пирожные и бутылку сухого.

– За вас! – как-то не очень уверенно произнес Виктор.

Он чувствовал себя не в своей тарелке, Женя убрала пальцы с его руки. Они обменялись с Костей несколькими беглыми фразами о выставке, не углубляя разговора. Сославшись на то, что его ждут, Виктор поднялся.

– Костя, почему ты не считаешь меня своей женой? – со страданием в голосе спросила Женя.

– Может, не здесь? – Он взглянул на нее с откровенной неприязнью. – Ей-богу, ты меня ставишь в дурацкое положение. – Он отхлебнул вина, закурил, оставив нетронутыми пирожные.

За дверями уютного Дома художника было уныло и холодно. Молча дошли почти до Красной площади. Серое мясо облаков было нанизано на шпиль сакральной башни.

– Почему ты не хочешь на мне жениться? – попыталась Женя возобновить оборванный разговор. – Как все, чтобы можно было сказать людям.

– Кто это все? – Константин снова закурил. – Многие живут, как мы, а на Западе – почти поголовно. Сколько тебе лет? Не терпится поставить штамп в паспорте? Подожди, не гони коней.

Женя понимала, что ему просто нечего сказать.

– Ты относишься ко мне несерьезно.

– Тебе не надоела эта мелодрама? – начиналась перепалка. Огромный архаичный ангел, как аэростат, плыл над их головами. – Если хочешь знать, я должен просить твоей руки, а не наоборот. – Сейчас, на пустыре, Женя вспомнила не понятый ею до конца разговор. – Попривыкнем друг к другу, – куда-то себе под ноги говорил Костя.

– Разве мы не привыкли? – Пустырь, этот театр теней, где вращались вхолостую скрипучие механизмы, винты космической жизни; эксперимент давно дал сбой, провалился в тартарары, операторы сошли с ума, или спились, или их перевели на более легкую работу, хотя что может быть более захватывающим, чем вершить жизнь плаксивых букашек, антикварных червей?