Долгая жизнь камикадзе

– Женечка, уверяю тебя, ничего страшного, все это делают, – начала она без обиняков, с места в карьер. – Я договорилась с прекрасным доктором, у Федора Михайловича огромный опыт, ты и почувствовать ничего не успеешь.

– Но первый аборт, тетя Ада, вы же сама врач, – начала было Женя, понимая, что все напрасно, ей не проломить двойную оборону.

– Ну и что? – перебила Адель, стараясь не юлить разбегающимися глазами, – я сделала, в свое время, и опять могла иметь детей. «Что же не имела, раз могла?» – хотела выкрикнуть Женя, но промолчала, сникла под ее напором. – Завтра с утреца, – продолжала она ласково, – поедешь к нему на Красноказарменную, в больницу, скажешь, что ты от меня. Федор Михайлович тебя посмотрит и сделает все как надо. Слышишь? Что ты скисла? Я ему уже позвонила, а чего тянуть? Я права, Костя? – бестактно спросила она. «Боятся, что я не соглашусь, торопят». – Пять минут, Женя, и дело с концом, – не унималась словоохотливая Адель.

Через щель в двери Женя слышала, как она говорила провожавшему ее Косте:

– Даже и не сомневайся, ты все правильно решил, а то бы она показала коготки.

Что она могла показать – свою зареванную душу? «Выходит, какие-то сомнения у него были? Если бы она смогла, умела убедить его, но нет у нее такой силы, такой прыти». Костя был так предупредителен с ней, кормил из рук шоколадом, не заводил неприятных разговоров, и Женя смирилась, не лезла в бутылку, все в ней как-то сникло. Заморозилось, зимний холодок бежал по спине. Тоскливо зазвенел будильник, Женя отвыкла вставать так рано, Костя спал, повернувшись к стене. В окно заглядывал щетинистый рассвет. Женя по-солдатски быстро собралась, хлебнула наскоро кофе, вышагивала к метро, оловянный солдатик.

Красноказарменная улица вытянулась шеренгой безликих зданий, взглянув на бумажку, она вошла в белый больничный дом, прошла по свежевымытому полутемному коридору. Несмотря на ранний час Федор Михайлович, в халате второй свежести, был при исполнении, тщедушный старичок, как многие гинекологи, с бабьим расплывчатым лицом.

– Ложитесь, милочка, в кресло, – узнав, кто она и от кого, сказал он, указывая на растопыренный снаряд устрашающего вида.

Женя неуклюже забралась на кресло, она впервые подвергалась гинекологическому осмотру, руки в прозрачных перчатках умело, неприятно манипулировали в ней.

– Адель Ильинична не говорила, что первая беременность, – на минуту замялся «Достоевский», – ну да ничего, срок еще небольшой, все будет хорошо.

Женя сменила кабинет с кактусом на другой, с замазанными краской окнами, на процедурную, где рослая сестра с большой лошадиной головой подбрила ее и шлепнула на топчан застиранную рубашку и такой же, цвета мышиного кала, халат.

– А там потом отрастет? – спросила Женя.

– Ты, что, совсем глупая? – рявкнула сестра. – Бери пеленку и иди в операционную.

В тесном казарменном закутке топталось несколько женщин разного возраста, совсем молодых почему-то не было.

– А вы когда-нибудь делали? – спросила Женя стриженую, с засаленными волосами.

– А то! Я что, с мужиком не жила?

– Заходите двое, – послышалась команда из-за желто-белой двери.

Во взгляде у Жени была обреченность, как у собаки, которую привезли усыплять. Она миновала кресло, где манипулировал страшными инструментами черноволосый краснолицый толстяк – словно ей будут делать что-то другое – и подошла к другому станку, там ее поджидал улыбающийся Федор Михайлович в пекарской шапочке. «Сейчас булочкой угостит», – усмехнулось что-то в ней, она словно вдруг стала на пять лет старше. Боль была невыносимо острой, но короткой, как если бы ее проткнули заостренным прутом. «Ну что орешь? Терпи, рожать еще больнее», – услышала она за своей спиной, но не вникла в смысл слов. Враскоряку она слезла с кресла, туда, где в эмалированном судке кровавилось то, что извлекли из нее, – попытку человека. Она постанывала и не знала, следует ли благодарить Федора Михайловича за проделанную работу. Ее подхватила под локоть операционная сестра, но идти до палаты Женя не могла, и доктор повелел привезти каталку. В коридоре другая пожилая рыжая сестра (как неказисты бывают рыжие пожилые люди) все тридцать метров, что везла, недовольно бурчала: «Как половой жизнью жить, так они первые, а тут целый концерт устроила, артистка». В палате она плюхнула Женю на застеленную койку и удалилась. Сквозь набежавшие слезы она не слышала увещеваний пухлой соседки: «Ничего, через часок все пройдет, хочешь, принесу пузырь со льдом?» Жене было стыдно, что ей жаль не того, кого уже не было в ней, не его крохотную неслучившуюся жизнь, а себя, растерзанную, раздрызганную, проколотую острым инструментом. То, что извлекли из ее лона, не представлялось ей потерянным ребенком, а лишь кровавым комочком, бесчувственным зародышем. Советская действительность не считала

таких

людьми, человеком мог считаться только строитель коммунизма, боевитый, непреклонный, сегодня он на целине, а завтра – в Сибири, вбитый в жизнь, как крепкий гвоздь. Соседка в пестром махровом халате склонилась над ней с резиновым пузырем.

– У вас дети есть? – сама не зная, почему спросила Женя.

– А как же? Двое.

Почему мутная, невыносимая ряска тоски опутала, оплела ее зеленой паутиной, словно она погружалась в холодный пруд? Молоденькая глазастая сестра принесла ей обед, но Женя отказалась, тяжелый комок распирал горло, а боль внизу живота между тем утихла и слабость прошла.

– Мы ведь бабы – как кошки, на нас все быстро заживает, – глядя в ее порозовевшее лицо улыбнулась пышноволосая добродушная соседка.

Женя поморщилась. Она не хотела ощущать себя бабой, отделавшейся от собственного ребенка, а попросту – убившей беспомощный кровоточащий зародыш. Ведь если бы ей за это что-нибудь было, влепили как следует, она вряд ли бы согласилась, еще подумала бы, – впервые засвербило чувство ее кромешной вины. После обеда заявился Федор Михайлович, уже без шапочки, но в халате, от него вкусно пахло щами, расторопный советский служащий, и ни намека на то, чем он занимался несколько часов назад. «А у него есть наверняка свои дети, пожалуй, и внуки», – подумалось Жене.

– Ну, как мы себя чувствуем? – делано улыбнулся Федор Михайлович, осторожно прощупал ее живот. – Конечно, лучше бы до завтра полежать, как говорится, тише едешь…

– Нет, выпишите меня сегодня! – не выдержала Женя, на нее, как у блатной, не было истории болезни, под мышкой у доктора белела карта соседки.

– Если так не терпится, мы задерживать не будем.