Страница 194 из 300
Все было наперекосяк – дома и магазины, метро «Кропоткинская». Но она не может без него, если Костя ее бросит. И это было сильнее всего, сильнее незародившейся любви к ребенку. Когда она вышла из напоминающей панцирь черепахи станции «Новокузнецкая», первоначальная осень, похожая на младенца, пачкающего невинно-желтым пеленки листьев, ощерилась на нее языческой неразберихой. Салют тебе, стахановец краснозвездный, город-труженик, пришла четвертая стража, пробасил гудок четвертого часа пополудни, из заводских проходных, из этих трудовых коконов вылезли не разберешь кто, чтоб разбрестись на нетвердых ногах к пивным, к рыжим трамваям – не задерживайтесь с посадкой, хотя, кажется, уже всех посадили, кого было можно и кого не надо; с Пятницкой горит негаснущими неоновыми лампами вертеп Первой Образцовой, напротив которого двуликий дом с красными кирпичными этажами, словно насосавшийся темным трудовым алкоголем. А с угла, с Малой Ордынки, строгая каменная облицовка маленького замка, дом, уже утонувший во времени, невидимый ей, куда она ни разу не пришла, томимая стыдом своей последующей жизни во дворе полубарака, проколотого иглами снега.
Женя темной вечерней птицей влетела в двойную, с коридорчиком комнату, напоминающую гармошку фотоаппарата, установленного на кособоком штативе. Роговые очки у бабушки упали с переносицы на стол. Жене иногда казалось, бабушка «прочитывает» глаза, чтоб они превратились в незрячих моллюсков, чтоб наконец, скрипнув осью, кончилось отпущенное ей время для книг, для жизни. Она кинулась к ней с объятьями и шелестящими вопросами – когда приехали, почему не писала? Женя косо опустилась на стул и бухнула сразу, без всяких прелюдий:
– Я беременна, Костя велит сделать аборт.
– Как это велит? Кто он такой? – Всплеснула руками Надежда Николаевна, тоже без обиняков включаясь в действо такого негаданного разговора. – Первый аборт, как же… внученька, не вздумай!
– Иначе, он сказал, мы расстанемся, расстанемся навсегда, – повторила Женя.
– Вот оно как? – Надежда Николаевна взяла ее за руку. – Как же его любовь, разные слова? Щебетал, как трясогузка. А чем он мотивирует, насчет аборта?
– Говорит, мы мало еще знакомы, в смысле недолго, неизвестно, как дальше сложится…
– Ты возьмешь академический отпуск, так все делают.
– Так-то оно так, но я же не работаю. Подумал, повиснем у него на шее. Ты пойми, я не могу без него, он все в моей жизни, не могу.
– А зачем он такой тебе нужен? – Надежда Николаевна вскочила со стула. – Воспитаем без него, Женька, накупим распашонок.
– Разве в распашонках дело? – уже недовольно спросила Женя.
Бабушка задымила папиросой.
– Пошли его подальше! – Тамара, она оказалась дома, выкатилась в цветастом халате из своей комнатенки. – Они – многие – сначала не хотят, а потом привязываются.
– Конечно! – подхватила бабушка, обрадованная, что Тамара попала в точку. – Ты сейчас на перепутье, Женюля, и самое важное – поступить правильно, не наломать дров.
«Верно, чего уж тут?», но с каждой минутой Жене все меньше хотелось оставлять ребенка, растить одной, в нищете, с крикливой Тамарой, с соседками-крысами (мы родили от мужей, а ты нагуляла), сын или дочь повторят ее путь, выпьют до дна эту горькую чашу.
– Ты не понимаешь, – сказала Надежда Николаевна, – ребенок – такая радость, держать его на руках, купать. Это огромная радость!
Женя так не считала.
– Позвони Косте, поговори с ним, – попросила она.
Надежда Николаевна изменилась в лице.
– Мне это не-при-ятно, – произнесла чуть ли не по складам. – Раз у него язык повернулся, у нас тоже есть гордость.
– Позвони, – настойчиво повторила Женя.
– Ну ты же понимаешь, я не могу говорить об этом из коридора, у стен есть уши, придется звонить из автомата.
– Позвони из автомата.
«Как она все рассусоливает, ясно, есть уши!» Бабушка накинула старое пальтецо, вышла во двор. Она вернулась подозрительно быстро. Женя так и не узнала, звонила ли она на самом деле, она не была уверена, состоялся ли разговор.
– Ну что, – грустно произнесла Надежда Николаевна, – он мне сказал то же самое, что еще не время, тебе учиться надо. Придется подождать, когда построит кооператив. – Она отвернулась. – Вот что я тебе скажу, надо уйти с гордо поднятой головой и рожать ребенка, как-нибудь подымем.
Женя слишком хорошо знала, испытала на собственной шкуре это «как-нибудь», она не хотела повторения собственной судьбы. Но испуг, Жене операция казалась кровавой и страшной, страх боли, душевной и физической, не оставлял ее. Взбег на пятый, потому что лифт занят, глухо елозит, как смычок по контрабасным струнам рельс, канаты дрожат, прыжок над пролетами лестницы, пропахшей пылью и еще бог знает чем старинным, ключи трамвайно дребезжат в ее охолодевших пальцах. Константин склонился над столом, над ватманами, своей большущей спиной, он рисует, как будто не произошло между ними кардинального разговора, а для Кости его словно и в самом деле не было; Женя не станет спрашивать о звонке бабушки, хватит унижений, ведь и она просила тебя… За вкусным обедом, предусмотрительно приготовленном Зоиной домработницей, Костя мягко, но сильно взял ее за руку, так что выпала мельхиоровая вилка из другой.
– Ну, успокоилась немного, Женчик? – бархатный глубокий баритон назвал, произнес ее имя, что редко бывало. – Все образуется, все будет хорошо, вот увидишь. – Она вздрогнула плечами: «Неужто он передумал, решил оставить ребенка?» Но дальнейшие слова Кости развеяли ее сомнения. – Какая из тебя мать? Ты сама мне вроде ребенка. – Он неловко улыбнулся. – Не спеши с этим, подожди немного. Я на взлете, впереди выставка, признание не только в узком кругу. А так, сама подумай, что меня ждет? Унылая поденщина, я не смогу делать то, что хочу, что перспективно, интересно, придется вкалывать ради денег, вся жизнь переменится, пойдет под уклон, мы не сможем жить для себя, ездить, куда захотим. Пожалей меня, барсука неуклюжего…
Темные токи возмущения поднимались в ней. «Оказывается, она должна жалеть его за то, что он настаивает отделаться от ребенка». Женя закрыла лицо руками, ничего не сказала. А под вечер, в накидке из хвостов какого-то зверя прискакала тетка Адель, она, конечно, была в курсе. Костя подошел к шкафу, стал бессмысленно, для вида, переставлять книги, но не вышел из комнаты по причине деликатности разговора, он хотел все слышать, не пропустить ни слова.