Страница 193 из 300
Холодноватая пограничная столица, знавшая многих хозяев, встретила их летним днем. Холодом веяло от униатских церквей и костелов, от красновато-серых высоких домов с архитектурой прошлых столетий, от огромного кладбища, похожего на парк, не вынесенного за пределы городского центра, потому что покойных нельзя совсем вычеркнуть из жизни, только погрустить недолго, посетовать на бренность бытия у какого-нибудь обветшавшего надгробья – тени ушедших напомнят о себе. Просторная квартира знакомых Валентина, которым он позвонил, была в центре города. Пожилые супруги встретили их так радушно, как только может провинциальная интеллигенция, скопившая в очагах своих душ нерастраченное тепло, живой, неподдельный интерес к москвичам, тем более людям искусства. Илья Владимирович, лысый доцент, преподавал в Львовском университете, его жена Нина Владимировна (от долгой согласной жизни они были похожи на брата и сестру) получала небольшую пенсию по старости, видно, работала не очень долго и поэтому сохранила ту особую мягкость и женственность, которые с возрастом выветриваются начисто; в ней ничего не было от суетливой домохозяйки, хотя дом содержался в образцовом уюте. Проступала только преданность мужу, служение его скромным успехам.
– Проходите, проходите, – приветливо говорила Нина Владимировна Косте и Жене, препровождая их в строгую гостиную, где на круглом столе стояли свежие пироги и закуски.
«Они же нас не ждали, – удивлялась Женя, – неужели можно так хлебосольно жить? Незаметно наполнить, украсить свой быт для себя?» Эти прекрасные люди не стерлись в ее памяти, и когда к Октябрьским она получила от Ильи Михайловича открытку с видом Львова и надписью под адресом: Кетовой Евгении Анатольевне, радость ее была безгранична. Она победно вертела открыткой перед носом Кости, а он отмахивался, говоря, что она мешает ему работать, рисовать.
Он и здесь не расставался с карандашом и кистью, по утрам, когда Илья Владимирович был в институте, усаживался на балконе и запечатлевал на грунтованном картоне (быстрее сохнет!) львовские колокольни, облепленные грачами, словно издающими свой гортанный крик. Будто грачиными криками (да, они не умеют сладко петь) все начинается и завершается, окаймляется жизнь. «Обрамить их и можно на выставку!» – радовалась Женя. Нина Владимировна уводила ее на кухню со светлым деревянным полом, застеленным домоткаными половиками, – сколько надо старания, чтоб сохранить его в таком виде! – усаживала ее под расписными досками и шкафчиками и открывала коробку с рецептами разных вкусностей и сладостей, она подарила этот ларец Жене на память. В неожиданно дождливый день, когда легкие шелковые капли падали на плечи, пришлось все же распрощаться со Львовом, с Западной Украиной.
– Какие добрые, щедрые люди! – говорила Женя Косте.
– Ничего, они в Минск тоже наезжают. Все в природе взаимообразно.
«Почему душевное тепло, дар человеческих отношений он называет безликим словом “природа”. Может, шутит? Попробуй пойми». Обратно они ехали вчетвером с соседями, двумя военными, забурившими бутыль горилки. Костя отказался разделить их пьянство, уставившись в окно с несвежей занавеской, он думал свою думу, часто выходил в тамбур курить. Все за стеклом, как в игре, разворачивалось в обратной последовательности: картины жизни являли большие перегоны, где все рябило и мелькало, хмурые прокопченные вокзалы, тетки, продававшие раннюю картошку и отварных кур с обветренной кожицей, – пока не споткнулось о пьянющего мужика в бушлате, еле стоявшего на ногах и кричавшего что-то нечленораздельное. А что ему, сорокалетнему, с перекуроченной судьбой, сейчас делать, как не раскачиваться с бычьими пьяными глазами и плеваться тягучей слюной себе под ноги?..
В Москве, на Сивцевом, не распаковав толком вещи, большая сумка лежала валуном на берегу любовного моря, Константин, видимо, не хотевший портить поездку, прямо посмотрел на Женю и спросил:
– Что собираешься делать?
Женя поняла, о чем он.
– Буду рожать… конечно, – сказала, опустив глаза.
– Тогда мы расстанемся, – проговорил он спокойно и твердо.
Женя подумала, что ослышалась.
– Но почему, Костя?
– Потому что я не хочу этого ребенка.
– Не хочешь? Почему? – не отставала Женя, она вся дрожала.
– Сколько мы с тобой вместе? – закуривая, Костя продолжал как давно продуманный разговор и ответил за Женю: – Три месяца, так? Ты считаешь, этого достаточно, чтобы определить всю дальнейшую жизнь? А вдруг у нас не получится и мы расстанемся?
– Нет, ни за что! – закричала Женя.
– Как можно загадывать? Надо получше узнать друг друга, сможем ли мы быть вместе. В общем, я сказал, это окончательно.
– Костя, давай оставим ребенка! – взмолилась Женя. Ни один из его хлипких доводов не убедил ее.
– Оставим – после фолликулина? Всякое может быть… Тебе учиться надо. Да успеем мы с ребенком, вот куплю кооператив, квартиру. Ну что мы тут будем ютиться, бессонные ночи, думаешь, тебе легко будет?
– Я хочу оставить, – настаивала Женя. Она пока не ощущала материнского чувства к тому, кто был в ней, ничего, еще рано, все проснется.
– Тогда мы расстанемся, – резко повторил Костя. Она еще не видела его таким, сказанное обухом ударило по голове.
– Ты не можешь решать один, я поговорю с бабушкой. – Подхватила сумочку с проездным билетом и, не давая ему ответить, выскочила за дверь.