Долгая жизнь камикадзе

13

На второе утро пейзаж за окном заметно изменился. Мешковина небес раздвинулась, выхлопы индустриальной цивилизации сменились буколикой аккуратных хуторков, нарисованными коровами, пощипывающими траву корытцами ртов, глиняными фигурками стрелочников…

– Смотри, подъезжаем! – Костя высунулся в полуопущенное окно, и налетающий ветер трепал его седовато-русые волосы; Ужгород обозначился внезапно, без тягомотины пригородов, небольшой вокзал маленького города. – А билетов нам не надо, – весело сказал Костя проводнице.

Обхватив Женю, снял ее с подножки, поставил на перрон сумки, этюдник.

Счастливая уверенность, что с ним она как за каменной стеной, переполняла Женю. Из газика степенно вышел шофер, как из фильма двадцатых годов, в кепи и крагах, спросил с западенским акцентом, куда им ехать и, узнав про «Дубки», сел за руль. В этом пансионате, а выбора большого здесь, скорее всего, не было, Константин заказал телеграммой двухместный номер.

Пансионат оказался недалеко, тесный вестибюль, кресла в серых льняных чехлах, пахло застоявшейся пылью. Дежурная понимающе улыбнулась и поселила их в одном номере. В длинном, выгибающимся змеей коридоре им никто не встретился, видно, дорога и путевка были дороговаты для приезжих, привыкших на халяву от профсоюза, а местным сюда – зачем? В номере, выходящем на солнечную сторону, Костя сдвинул две кровати, они кинули вещи и отправились смотреть город. Патриархальный, он не выглядел захолустьем, на центральной улице расположилась гуцульская ярмарка, можно было подуть в свистульку, примерить панёву, приобрести яркий рушник. На лицах людей здесь не было советского пигмента, осталась позади советская Лапута, с дверями угрюмых цехов (выноси продукцию ногами вперед), химической вонью типографий, на распахнутых бумажных листах только «ура», черный пот раздевалок и карболка душевых, в которых никому не отмыться.

– Как здесь чудесно! – восторгалась Женя. Костя прижал ее к себе:

– Я рад, что тебе нравится.

На них смотрела подновленная старинная корчма на высоком кирпичном фундаменте – в ней когда-то пировал какой-нибудь загулявший шляхтич, мог отобедать румынский воевода. Солнце заливало черепицы красного петушиного цвета с замысловатыми флюгерами, похожими на бойцовские шпоры; примыкавшие к домам хозяйственные постройки, такие же чистенькие, нарядные, напоминали больших птиц с распластанными крыльями, слетевшихся на водопой, а над всем этим, врезанные в синеву неба, зеленели Карпаты, их нельзя было не увидеть, они наполняли город изумрудным светом, в них, казалось, таились неведомые лица тех, кто жил здесь в иные времена и расплескал по склонам свою немеркнущую ауру. Дух захватывало от этого простого и пышного великолепия, от дубов, грабов и буков, терпеливо ждущих, когда в их размашистых кронах золотой цепочкой блеснет особая мета, осенняя молния. Крепчайшие, широкие, маститые стволы, под которые можно вытряхнуть целый мешок ученых котов, чтоб они заводили песни, хороводились вокруг них.

За ужином в пансионате на стол поставили графинчик с кисловатым сухим вином, и Женю стало подташнивать, но она не обратила на это внимания. Потянулись однообразные, но полные очарования дни. После завтрака они уходили за ограду в ореховую рощу, Костя устраивался за мольбертом, а Женя поглядывала на него, сидя на пеньке, находила в траве маслята и моховики, иногда собирала бледные лесные цветы, плела венки, которые Костя отказывался носить, он прикрывал голову от солнца соломенной шляпой, и Женино цветочное макраме оставалось лежать у его ног в желтых сандалиях. На холсте замирали пышные зеленые кусты, растущие на взгорье, спрятанный в них замшелый кусок каменной стены. Однажды он изобразил птицу, усевшуюся на ветку, но все они, и листья, и кусты, и пернатые, Женя видела, не жили, не дышали, а словно были вдавлены в материю Костиной кистью. Может, он потом доведет их до ума, оживит, думала Женя, ей хотелось восхищаться им непрестанно, и как живописцем тоже. После обеда они гуляли по горным тропинкам, пологим внизу, но быстро убегающим вверх, в первозданную чащу. Вечером в скошенное окно их полумансарды, издавая странный всхлип, влетела большая летучая мышь, при свете ночника пыль тускло поблескивала на мохнатых крыльях, она была похожа на уродливую старушку, подслеповатая мордочка, печеные дички щечек. Костя поймал мышь и погладил ее по безобразной головенке.

– Ой, как ты можешь брать в руки такую гадость? – поморщилась Женя, испуганно отпрянула.

– В лагере у меня был любимый мышонок Гаврюшка. Гаврил Иванович, я ему оставлял крошки от пайки, кашку. Он прыгал ко мне на шконку, черненький, смышленый, а потом куда-то пропал, – вздохнул Костя, он любил животных, даже некрасивых.

Сегодня они пошли в музей, находившийся в замке, и Женя почувствовала такой острый приступ тошноты, что едва добежала до бревенчатого домика. Она уже неделю точно знала, что беременна, и очень стыдилась этого. «Неужели так будет все девять месяцев?» – отчаивалась она. Костя все понял и не задавал вопросов. Он договорился с медсестрой, и она сделала Жене несколько уколов фолликулина, усадила ее в горячую ванну, но молодой здоровый организм не хотел выпускать свою добычу, завязавшийся плод. Женя не написала бабушке, лучше она ей все расскажет, когда увидит. К началу третьей недели рвота утихла, а когда они приехали во Львов, совсем прекратилась.