Страница 191 из 300
А вообще разговаривать ни о чем не хотелось – застыть, расслабиться, бездумно и безвольно дышать, пить солнечно-голубой коктейль, ощущая себя пыльцой неважно каких цветов, резеды или дневных светляков-одуванчиков, трепетными листиками березы или мягкими иглами простершейся над ними темно-зеленой заморской секвойи. Потом Костя через пролом в решетке, как делали и другие немногочисленные посетители, провел ее в суперсоветский город-ВДНХ, они фотографировали друг друга на фоне монументальной пары Мухиной. Куда исчезли, по какой реке поплыли бумажными корабликами эти фотографии, в какой Лете состарившейся от времени, утонул Костин фотоаппарат? Если на Зевса и Афину напялить брюки, нелепое советское платье и косынку, получится ни с чем не сравнимый античный монолит, колосс, но умные древние греки обожествляли все, что угодно, только не труд, который считали проклятьем рабов. В холодной России не прижились в парках и на площадях античные статуи, обнаженные торсы их, неподходящих для строительства коммунизма, неблагонадежных, исписывались похабными надписями, пока не обращались в мусор, лом, годный только на свалку. Костя накормил Женю в кафе на солнцепеке, а потом они встали в короткую очередь за лимонадом. Но обоим неудержимо хотелось домой, под сень комнаты с лепниной, где гипсовый ангел то ли пузатый амур играет на маленькой флейте.
Они повалились в белый сугроб неубранной с утра постели и жадно приникли друг к другу. Жара за окном будоражила, заливала счастливым потом глаза. Когда Женя перелезала через него, чтобы принять душ, казалось, утомленный Костя (только казалось!) удержал, обнял ее, и Женя устроила пляску у него на животе. «Как я люблю тебя!» – шептали ее побелевшие губы, а потом… они пили сок из холодильника, у Кости был редкий по тем временам, похожий на айсберг ЗИЛ, тарахтевший в коридоре, как паровоз. «Все-таки я вытащила счастливый билет», – радостно думала Женя.
Зоя Ильинична почти не входила к ним в комнату, жила обособленно. Обычно днем, когда Женя пробавлялась колбаской у бабушки, Костя ел приготовленный домработницей обед, борщи, вкусные вареники, от которых начал полнеть, и был вполне доволен жизнью. Он не привык что-либо обсуждать с Женей, спрашивать ее мнение, все решал сам, это называлось сделать сюрприз, так и в этот июльский день полнокровного лета Костя победно сказал:
– Мы едем в Закарпатье, в Ужгород, потом во Львов.
– Надолго? – встрепенулась Женя.
– Примерно на две недели, как работа пойдет, сколько можно надрываться над чужими книжками, света не видеть? Лето! Надо писать этюды, пейзажи, когда она еще будет, мастерская? Так и собственную выставку поморгать можно. – Костя посмотрел на рыжий этюдник, томившийся, как жеребенок, в углу, на сгрудившиеся у стены холсты и картоны. – Заметано? Едем?
– Как будто могли быть какие-нибудь возражения.
– У тебя же каникулы. Я уже билеты на поезд купил.
Жениному восторгу не было предела, она не будет летом торчать по привычке в городе, потому что нет денег, она едет с Костей в чужие края. В заморские страны! Он сказал, что так быстро не подберешь ей здесь летнюю одежду, он все купит в Закарпатье – там ведь не как у нас ничего нет, там почти что заграница.
Взволнованная Женя поехала к бабушке проститься. «Ты хоть пиши мне», – грустно обняла она внучку, а если бы верила в Бога, скорей всего, перекрестила ее перед дорогой. Сборы были недолгими, и на следующий день они сели на Киевском вокзале в вагон, на котором было написано «Москва – Ужгород», а рядом болтался совсем уж заоблачный, пограничный «Москва – Чоп». Как хорошо спится под мерный стук колес, они ехали в купе вдвоем, днем с удовольствием попивали чай с лимоном, который разносила проводница, Костя иногда прикладывался к фляжке с коньяком, а вечером он вел ее качающимися тамбурами в вагон-ресторан, где они пили красное вино и ели пахучее мясо с поджаренными перцами. Женя приобщалась к неведомой ей раньше жизни, и всё ей безумно нравилось – ранние фрукты на станциях, прибывающая жара, меняющиеся виды за окном с белой накрахмаленной шторкой. Костя рассказывал ей о родителях, о расстрелянном отце.
– Когда его забрали в тридцать седьмом, мне уже было пятнадцать лет, мы отлично ладили, понимали друг друга. И я, и мама тогда еще не знали, что десять лет без права переписки – это кранты, полный кирдык, и ждали, ждали. Впустую.
– А если бы меня посадили, ты бы меня ждал?
– Конечно. Может, у меня кто-нибудь и был бы, но ясно, дождался. – Эта полууверенная верность не пришлась Жене по душе, про себя она знала, что прождала бы его пять, десять лет, ни на кого не взглянув. – Меня, как сына врага народа, не взяли в армию.
– Но благодаря этому ты остался жив! – горячо и непатриотично воскликнула Женя. – Скажи, а твой брат Валя любит свою Лиду?
– А как же? Любит, наверное. Я, правда, его спросил – тебя не удручает ее бесцветность?
– А он?
– Валька пожал плечами: «У нее хорошая фигура, характер покладистый». Сама понимаешь: что ему светит в Минске? Доля провинциального художника, а он хороший живописец. Зачем упускать свой шанс?
– Значит, это брак по расчету?
– Как тебе сказать, и да и нет; любовь, я думаю, там присутствует. Целый год он ее пас, писал письма, звонил из Минска.