Страница 190 из 300
А Женя прикидывала ситуацию на себя. Живя с Костей в разных городах, стала бы она с ним год переписываться? Или сорвалась, приехала, и все бы у них случилось, произошло до срока? Тогда и у них была бы помолвка. А может, их помолвка эти месяцы, прожитые вместе… и что же, Костя посватался бы к натурщице, к нищей? Даже смешно подумать. Сердце больно сжалось в груди. В Костиной квартире на Сивцевом жила еще одна соседка, пожилая дама необъятных размеров, Калерия Сергеевна Кролик, да, такая фамилия, из-за своей жуткой толщины она практически не выходила из комнаты, шила на дому шляпы, и к ней, как мотыльки на лампу, слетались богатые арбатские дамочки. Из всех соседей, знающая себе цену Калерия общалась только с Костей, Зоей, а теперь и с Женей, которую она утруждала просьбами купить ей чего-нибудь вкусненького на Арбате. К ней-то и пошла Женя показаться в новом платьице, которое ей где-то раздобыл Костя. Зоя была к таким вещам не по-женски равнодушна. Калерия монументально восседала среди черных круглых болванок с недошитыми шляпами.
– Поди-ка к свету, – пышная Калерия Кролик, никогда не вылезавшая из огромного атласного халата с драконами, вперила в нее маленькие живые глазки. – Миленькое, встречная складочка – у Константина появился вкус, – она хитровански подмигнула Жене. – Только к нему нужны бусы и реснички надо подкрасить. Вы идете в гости? Я так и подумала.
«Догадливая! Кролик в шляпе». Если сказать честно, Жене не хотелось идти в эти «взрослые» люди; такие притворюги, актеры, и лучше всех справляется со своей ролью Костя, недаром он тезка великого режиссера. Но он велел ей собираться, значит, она пойдет.
На улице ветер раздвинул шторы облаков, и красный петушок закатного солнца засиял над Арбатом. Женя весело цокала лакированными каблуками рядом с Костей, он остановил такси. Родители невесты жили на той же шумной Петровке, где находилось знаменитое ателье ее мамаши. В просторной квартире лица гостей тонули в густом табачном дыму. На Валентине был белый заграничный костюм, а его теща с бриллиантовыми колоколами серег до плеч была расфуфырена, как госпожа министерша из пьесы Нушича. Стол с запеченной молодой картошкой, с клубникой, тортами и множеством сладостей являл просто кремлевское великолепие. А вот тесть Иван Филиппович, скромный сибирский мужичок, несмотря на занимаемую должность, казался человеком без претензий. «Как сходятся такие непохожие люди? – думалось Жене. – Когда она была простой портнихой, а он парнем из Сибири, заехавшим в Москву?»
Невеста Валентина, звали ее Лидой, в бледно-голубом платье с шелковой розой, – как она вырядится на свадьбу, которая состоится в Минске? – вытянувшаяся худощавая девушка с ничем не примечательным лицом: нос хоботком, губы, намазанные бледной помадой, – такие лица миловидны только в молодости, сидела за столом в пол-оборота к Жене и, казалось, не замечала ее, рассеянно крутила обручальное кольцо на пальце. Женя решила заговорить первой, а о чем разговаривать с незнакомой сверстницей? Спросила, читала ли она Ремарка? Лида ответила отрицательно, и в этом «нет» Жене послышалось некоторое высокомерие. «Я готовилась к выпускным экзаменам, я экономист», – пояснила гордо себя несущая Лида, но подумалось: настоящий выпуск, вспорх, вылет этой птички – брак с элегантным, перспективным художником, столбовая дорога семейной жизни, украшенная перламутрами. Выпили за здоровье жениха и невесты, шумно пожелали им счастья. Костя после шампанского удалился с Иваном Филипповичем, как со старым знакомым, в соседнюю комнату на шахматную партию. «Как легко он сходится с людьми, а меня оставил одну среди этих рыл, как же неуютно, невыносимо мне с ними, с их скучными разговорами о Кисловодске, Трускавце, у кого какое давление, чьи камни в печени лучше…»
По сути, ей в то время никто не нужен был, кроме Кости, и если бы кто-то проявил к ней интерес, он, пожалуй, не нашел бы отзыва в ее душе, и Константин чувствовал это. Женя не любила поездок к бабушке, с удовольствием наблюдала, как он работает, рисует кареты, мужчин в замысловатых шляпах, женщин в кринолинах, с осиной талией, вырисовывает каждый завиток на парике.
– Знаешь, а поехали в Ботанический сад, – неожиданно предложил он, откладывая карандаш.
Женя в первую минуту даже смутилась, неужели он хочет увидеть вотчину, обитель ее детства, скромную оранжерею и фонтанчик, вековую иву, склонившуюся над прудом, как старая волшебница. Что-то заветное, глубоко интимное было в каждой неумирающей веточке, над которой до поздней осени роилась мошкара, в сине-зеленой переливчатой глади, так нежно и правдиво притворявшейся глубиной пруда, а в бороздках, сафьяновых складках воды отражение великого дерева было уж совсем сказочным – оперение стрелы, голова царевича, длинногривый конь – геронтологическая ива боролась с возрастом, мерно всасывала воздух, с листьев сыпались искры. Сколько она там не была – десять, пятнадцать лет? Но Костя имел в виду другой сад, рядом с ВДНХ, где Женя ни разу не была, пышный, нарядный, воистину ботанический город, возросший, созданный трудами трусоватых советских ученых, руками кичливых садовников… Расстелив газеты, они валялись на траве, в укромной тени, сквозь резьбу веток пробивалось солнце, розовые и белые расцветавшие гортензии в жирной, влажной земле походили на карликовые деревья, над ними вились шмели, пахучие фиолетовые левкои на грядках, трубочками тянувшиеся к свету, словно играли на дудочках. Крупная, будто сделанная из золотой фольги бабочка, не испугавшись, села на расстегнутую Костину рубашку.
– А меня она обошла, не заметила, – с лукавой улыбкой сказала Женя.
– Это потому, что она дама, хотела познакомиться со мной, – смеялся Костя, постриженный, помолодевший, он смотрелся неплохо.
– Бабушка мне говорила, что глаза у бабочек и стрекоз могут смотреть во все стороны, как бы поворачиваться вместе с головой.
– Из-за того, что они сферические, биокуляры, – Константин сотворил большими и указательными пальцами страшные круги и приставил их к Жениному лицу.