Страница 189 из 300
– Познакомься, это Женя, – хорошо, что через стол можно было не тянуть руку.
Люда и не подумала приподняться на стуле и посмотрела на Женю томным полупрезрительным взглядом; принесенный кем-то жасмин стал ни с того ни с сего осыпаться, ронять тугие лепестки на скатерть. Женя покраснела под неумолимым взглядом. «Леда без лебедя», – подумала она про длинноносое холодное лицо с большим чувственным ртом и тоже стала исподволь наблюдать, понимая инстинктом обиженного зверька, что ее свежесть и молодость, вызывающая постоянное Костино желание, не преграда для этой взрослой опытной тетки. Константин в этот раз пил куда больше обычного, хлопал стопку за стопкой без перекура, зоркая Адель сделала ему замечание. Воцарилась короткая неловкая пауза, вдруг Костя тяжело поднялся и шагнул к пианино, откинул коричневую крышку «Стейнвея». Отвыкшие пальцы побежали по клавишам, набирая темп. «Смотри, ты еще не разучился», – загомонили его приятели, откинув этикет, они уже выпивали в обнимку.
– Разве это игра? – притворно посетовал Константин. – Бренчание, шесть лет неволи да кайло в руках кого хочешь, отучат.
– Не скромничай!
Фокстроты и блюзы сменяли друг друга, Люда встала слева от Кости, словно переворачивала невидимые ноты. От выпитого вина у Жени затежелели ноги, но она поднялась и демонстративно встала с другой стороны.
– Ну и Костя, всегда под дамской опекой! – с неприятной ужимкой проговорила Адель.
Когда он заиграл танго, Равиль пригласил Женю. С непривычки, ей мало доводилось в жизни танцевать, она вначале сбивалась с ритма, но потом уже уверенно заскользила по паркету.
– А ты здесь обжилась, я вижу, – осклабился Равиль, и было непонятно, рад он этому или посмеивается над ней, его манера не располагала к откровенности.
Постепенно гости стали расходиться, сначала ушла в свою комнату строгая Зоя, потом попрощалась Ада. Как из-под земли появилась Катюша, домработница, стала неслышно убирать посуду и недоеденные яства. Через прикрытую дверь Женя слышала, как Люда говорила Косте:
– Она, в общем, незатейливая, но тихоня, имей в виду.
«Что он должен иметь в виду, чего опасаться?» Костя поцеловал ее в щеку на прощание. Этот впечатляюще долгий поцелуй доконал Женю.
– Она же любит тебя, без лупы видно! – налетела на Костю.
– Перестань, – пьяно отмахнулся он, вытягиваясь на постели.
– И тебе она совсем не безразлична, – выговаривала Женя, как заправская жена.
– Если что и было, то в далеком прошлом.
– А зачем ты ее позвал? Пригласил?
– Знаешь что, – он приподнялся с подушки, – Люда – моя кормилица, работодатель, конечно, у меня есть и другие заказы, но самые лучшие у нее и не тебе… – но, видя, что Женя чуть не плачет, сменил тон: – Не бери в голову всякую ерунду, лучше иди ко мне.
Легкий ветерок колыхал узорчатые портьеры, на пианино торчал канделябр, немой свидетель их встреч, начавшихся два месяца назад и завихрившихся в гордиев узел… Среди ночи Женя проснулась и, заметив, что Костя не спит, спросила:
– Почему ты не женился на Люде, все сходится, и работа, и любовь.
– Я должен объяснять? – недовольно спрашивает Костя и поворачивается к ней спиной, незаконченный разговор обрывается.
«Действительно, глупо я спросила, ведь если бы женился, они бы не встретились, то есть могли встретиться ради дела, но ничего бы не было», и она начинает гладить и целовать его крепкую осанистую спину, шепча: «Прости меня, мой любимый…» Как причудливо сочетались в ней интеллектуалка – не умница! – с инфантильной девчонкой, мало смыслящей в обычной жизни. Ночная Москва, эта сороконожка, полная бесприютных ангелов, вьющихся над фонарями, словно мошкара, распихивает по карманам, как смятые рубли, уснувших навсегда, прячет их желтые померкшие лица в гробовые запасники, в доски домовин, а из ее темного лона, ненасытной утробы, прут новые младенцы, чтобы вырасти, вершить возню жизни, а потом облететь красными георгинами, чтобы прильнуть сухими остовами к земле, никого не милующей и не различающей, ритмично колыхающейся, не смыкающей челюсти в своем сомнамбулическом аппетите.
Наутро, заметив, что у Жени отлегло от сердца, что она не обуреваема противоречивыми мыслями, Константин сказал, как бы подводя итог вчерашней неприятной сцене:
– Хорошо, больше она не придет.
Они мало-помалу вели светскую жизнь, Костя сводил Женю на «Жизель».
– Она же сошла с ума от любви, – печально говорила Женя, когда они выходили из Большого.
– Не будь сентиментальной дурочкой, это все балетная условность, – посмеивался Костя.
Он никогда не упрекал ее, что неумеха, едва освоила приготовление кофе и нехитрого овощного супа, старалась меньше бывать на кухне. На углу Староконюшенного находилась прекрасная закусочная, где они баловали себя сочным чахохбили; Женя приучилась покупать в уютных арбатских магазинчиках вкусную колбасу и сыр, любимую Костину еду на завтрак, фарфоровые старушки с вуалетками уже не казались ей чужими. А для чего были пражская кулинария, магазин «Диета»? Снова приехал из Минска Валентин, белобрысый, спортивный, на полголовы ниже Кости, – «Это мой кузен со стороны отца, вечная ему память», – и пригласил их на свою помолвку к родителям невесты.
– Валька подшустрил, – подкалывал его Константин, когда за братом закрылась входная дверь, – тестя подобрал себе, сама подумай, он же заведует Худфондом, замдиректора по хозяйственной части. Какие это связи по части заказов! Сколько живописцу надо красок, кистей – без штанов останешься, а тут всё тебе на блюде.
– Получается, он на тесте женится? – с неодобрением спросила Женя.
– Конечно, не только на тесте, маман его невестушки тоже не промах, ателье на Петровке. Знаешь, как раньше на воды, вывезла она прошлым летом дочурку на Рижское взморье, а наш пострел, Валька, в Доме художника жил, так и познакомились. Все это время переписывались, на прошлый Новый год он приезжал, с ней он ни-ни, у него в Минске есть замужняя дама.
– Зачем? – вырвалось у Жени.
– Как зачем? – не понял Костя. – Он же не евнух. С той дамой Валька давно, не знаю, как сейчас – порвет или украдкой будет? Ты чего такая смурная?