Страница 188 из 300
– Сейчас занимаюсь древним Египтом, раньше мне казалось, что мумии они и есть мумии, мертвечина, раскрашенные боги, а теперь… когда я углубилась во все это, я понимаю: они страшные и живые; их боги через тысячелетия пронесли такое знание о людях, о жизни вообще.
– Какое знание? – робко спросила Ада.
– Что времени как такового нет, оно, пожалуй, иное, то есть оно притаилось в их статуях, гробницах и живет. Недаром фараоны умели предсказывать будущее, общались с верховным богом Осирисом…
Лицо Ады стало скучным. Костя задумчиво курил, поглядывая на Женю. Образовалась неловкая пауза.
– Вот что, – скомандовала Ада самой себе, – я сейчас принесу десерт.
– Куда его еще? И так юбка трещит по швам.
– Ешь, ешь, коли дают, – он хлопнул Женю по заднице, когда Ада вышла из комнаты. – Набирайся калорий, а то как бледная немочь.
Десерт представлял собой залитые сиропом фрукты и крохотные, с мизинец, пирожные.
– Неужели сами испекли, это же ювелирная работа?
– А кто же? – Раскрасневшаяся Ада положила кремовые куколки в коробку из-под конфет, им с собой.
Рассматривая в прихожей фото из театральных спектаклей, Женя краем уха слышала, как Адель говорила Косте: «Хорошая девочка, странная немного, но это ничего, ты за нее держись».
– Я слыхала, – сказала Женя Косте на лестнице, – что она сказала. Я – странная, говорю, что меня занимает, а не разную чепуху.
– Не думай об этом. Надо за столом вести светскую беседу, чтобы всем было интересно. Ведь о серьезном никто не слушает.
– А ее муж правда был актером в Малом театре?
– Да, на третьих ролях. – Константин бросил в урну окурок, они вошли в метро.
Всю короткую дорогу до Сивцева Женя напряженно думала, зачем Костя ее познакомил, привел к тетке, – похвастать, какая у него молодая, необыкновенная подруга, или показать, что небо и земля его родственники и ее бабушка, то убожество, из которого он ее вытащил? Небо в жареных куропатках, как в алмазах, – зло закипало в ней, он не знал Веру и Олю, тогда бы он по-другому запел. А может, она все это наворачивает, подумаешь, сходили в гости. Толком она не понимала. В конце недели Костя объявил, что в субботу он устраивает новоселье.
– Ты совсем отдаляешься от меня, – сетовала Надежда Николаевна, когда Женя забиралась к себе в халупу, в нутро шестнадцатиметрового квадрата, пропахшего пылью и табаком рабочих окраин. – Разве я не права? – Она всегда нуждалась в подтверждении своих слов. – Заглядываешь в свободную минутку, приходишь для проформы, а ведь я всю себя отдала тебе без остатка, ты из меня душу вынула.
Жене было тягостно слушать подобные излияния, наверное, бабушка то же самое говорила Тамаре, когда та была в ее возрасте. Пристыженная своей хозяйственной беспомощностью, она сердито спрашивала Надежду Николаевну:
– Почему ты не научила меня самому необходимому – варить суп, готовить обеды, ужины?
– Я думала, само сложится, жизнь научит. Ведь молодость дается один раз, надо прожить ее ярко, интересно…
Растерянно она шла с Женей на кухню, стряпала при ней свои невыносимые картофельные зразы с мясом; его надо было отварить, измельчить мясорубкой в гусеницы фарша. «Тьфу! Неужели такой гадостью она будет потчевать Костю? Как-нибудь все образуется, к черту уроки кулинарии».
С утра в субботу в его просторной комнате, словно сотворенной из невидимых конструкций, спиралей и завитушек света, воцарилось радостное беспокойство. Костя, вдев ногу в ремень щетки, не без удовольствия вощил паркет коричневой мастикой с легким еловым запахом. Потом он долго мылся в душе, облачился в хрустящую белую сорочку и нарядные брюки, завязал большим узлом галстук: «Могла бы научиться», – бросил он Жене. Гости тогда не переобувались в тапочки, только вытирали ноги, после их ухода полагалось снова полировать пол. Зоина домработница расставляла на скатерти перемытый сверкающий фарфор, на коммунальной кухне стояли салаты, сельдь под шубой. Женя, как школьница в белом переднике, путалась у нее под ногами.
– Как у вас вкусно пахнет, – подлетела к кухонному столу Беруша, так прозванная за свое обыкновение незаметно схватить с блюда что-нибудь вкусненькое.
Жене так и хотелось шлепнуть ее по вороватой ручонке, но понимала, что она не в праве, приблуда по-ихнему, в красном коротком платьице, словно пионерский флажок, зацепившийся краем за угол мидовской высотки, а другим – за черный ход, через который с регулярностью выносит помойное ведро Костя. А между тем явилась с корзиной снеди говорливая Адель, завитая, припудренная, с жемчужной брошью на платье из крепа. Птичьей лапкой, что-то пробормотав, переставила маринованные грибочки, похожие на гномиков среди кущ зеленого салата. Пришел Равиль со своей индифферентной женой в плиссированной юбке; они внесли внушительную коробку, в ней обитала, похожая на амбразуру кастрюля с притертой крышкой, скороварка. Такая фырчащая посудина в доме уже имелась, но все равно полагалось высказать благодарное восхищение, а потом, при случае, кому-нибудь ее передарить. Завершала этот подарочный паноптикум неуклюжая бронзовая ваза, один к одному чаша алхимика, ее преподнесли, скинувшись, два Костина однокурсника, в складчину вышло дешевле.
– У тебя как-то стало просторнее и светлее, и мебель лучше смотрится, – на Женю не обращали внимания, она, видно, тоже сходила за мебель, а может, за свет в окошке.
Костя обнимался с гостями, шумно благодарил. «Почему он не позвал никого из художников? Нарочно?» Все рассаживались, каждый у своего столового прибора, в широкие костяные кольца были вдеты крахмальные салфетки. Когда уже было налито по первой, и тетка Зоя с деревянной спиной, в меховой безрукавке, несмотря на летнюю погоду, как самая старшая здесь, предложила скрипучим голосом выпить за новоселье и ее любимого племянника, в дверь позвонили, Костя мгновенно сорвался с места. С букетом пионов в комнату вошла еще одна гостья.
– А вот и Люда, – констатировала Адель, намазывая хлеб паштетом.
Это была высокая блондинка, похоже, ровесница Кости или даже чуть старше, стройная, с матовой абрикосовой кожей. Она небрежно скинула габардиновый жакет, надетый поверх платья. Костя любезно подхватил его.
– Вот это тебе от меня на новоселье, проговорила она низким голосом и чуть ли не по-родственному протянула ему изящную сигаретницу из карельской березы. Константин чмокнул ей руку в нескольких местах, усадил рядом с собой, налил водки, положил закуски.