Страница 187 из 300
Костя потемнел лицом, но, к чести, никак не высказался – об их раздрае, никудышном жилье, ни в какие ворота не лезущей жизни. Смолчал, и Женя оценила это. Костя приучил ее подолгу спать, чего не могут себе позволить простые трудовые люди, и с подушки она наблюдала за его спящим полнокровным лицом с выпуклыми веками в светлых ресницах и мягкими распустившимися губами, потом тихо, мышкой выпрыгивала из постели, одевалась, любовалась его аккуратным, массивным затылком в завитках волос и маленькой прогалинкой между ними, она не представляла, не задумывалась, что кожаная латка на темени расширится, переползет на лоб, и от курчавых с проседью волос останутся тонкие некрасивые пряди. Женя любила смотреть, как он работает, как гроздь руки с грифелем или карандашом скользит по бумаге, и он как бы в стихии игры заглядывает сразу в несколько книг, словно режиссируя сам себя, свою пьесу, готовый на любой эксперимент. Странным было только то, что следствием этого замаха, бесстрашия, трудолюбивой устремленности были удобоваримые, спокойные, реалистичные иллюстрации, в основном к классике. Кетов пробился к таким выгодам жизни, заказам, где одна композиция перетекала, переходила в другую, не отличаясь полетом фантазии. Женя не могла тогда трезво оценить это, ее в Косте восхищало все, рождая бездумную преданность, пускающую корни вглубь, опутывающую множеством лиан.
В первые же дни их совместной жизни обнаружилась полная неприспособленность Жени к быту, к роли хозяйки. Это выглядело жалко и смешно, ее нелепые потуги, кофе из турочки с неизменно убегал на плите под змеиным взглядом толстой пролетарки, работницы с «Красного Октября» Макаровны, Макарьихи, как окрестила ее Женя; вместо того чтобы поздороваться, она что-то бормотала себе под нос. Плиту приходилось замывать огрызком полотенца, пролившаяся густая пена жгла пальцы, Женя нервничала, яйца почему-то не разбивались над разогретой сковородкой.
– Но где же яичница? – заспанный Костя в развалку вошел в кухню. – Ты что, не можешь разбить? Поперек бей! – изумился он.
Вторая блеклая немолодая соседка, прыснула злым смехом. Все воскресное утро Женя, выходя из комнаты, слышала их шу-шу-шу в кармане коридора: «Нинка-то с четвертого мне все как есть сказала – она пришла к нему и осталась. Что, не веришь? Запросто с ним улеглась, такая сука. А наш мо́лодец варежку и разинул». Ох, Арбат, гоношиться в голос здесь было не принято, весь яд, всю гниль затаивали в обтреханной муфте души, к тому же имелась причина: всегда всплывающая, никогда не тонущая зависть – ровесница Жени, дочка Макарьихи, девица с мелкими глазками и носом пистолетом, она вечно присыпала и мазала свое бугристое лицо и не удостаивалась благосклонного взгляда не только Кости, но и простых ребят. Женя надувала губы: «Костя, я вижу, они будут меня травить». – «Вот когда будут…» – отмахивался он, не желая отрываться от работы. «Костя, поговори с ними», – обиженно настаивала Женя. – «Почему я должен вмешиваться в женские склоки? – Он повернулся к ней в кресле. Впервые за эти полтора месяца она прочитала на его лице недовольство. – Если ты не умеешь постоять за себя, хорошо, я поговорю».
Еще через несколько дней, довольно складывая очередные иллюстрации в папку, сказал:
– Женек, сегодня мы идем в гости, моя тетка Адель приглашает нас на обед.
– «Играй, Адель, не знай печали; Хариты, Лель тебя венчали…» – пропела Пушкина Женя. «Значит, у него есть еще одна тетка».
– Адель моя младшенькая, – весело говорил Константин как о дочери и шутливо продолжал: – Не пугайся, больше у меня теток нет.
– «И колыбель твою качали…» – распевала Женя по дороге к метро. Костя посерьезнел.
– Адель, так же как и Зоя, тогда она еще не была больной, о матери я уже не говорю, что могли, делали, чтоб вызволить меня из лагеря, а потом облегчить жизнь на поселении, практически у меня три мамы, – он вздохнул, – и я их всех всегда любил. Адель – терапевт, очень хороший, она вдова и до сих пор работает, – скороговоркой говорил он, шагая вместе с Женей по Колхозной
[13]
[В начале девяностых возвращено название «Сухаревская».]
.
Она слушала его рассеянно, вот здесь когда ей было восемь лет… и она ощутила, что ничего вокруг не существует, ни домов, ни площади… Сказать? Но она промолчала. Тетка Адель жила в большом старинном доме, во дворе кинотеатра «Форум», в глубине. Костя сообщил, что у нее отдельная двухкомнатная квартира.
На их звонок дверь открыла приветливая коротышка с ручками-колбасками в кружевных рукавах шелкового платья. Она похожа на Костю, но крупные черты, смотрящиеся на мужском лице, не красили Костину тетку – курносый нос, выдающиеся скулы в мелких морщинах; у нее были черненные краской брови, наманикюренные пальчики, со старшей сестрой никакого сходства, только дуля пучка. Очень живая, разговорчивая, даже суетливая, она с порога кинулась обниматься, дотянулась с поцелуем до Кости, потом чмокнула Женю.
– Проходите, мои дорогие, – и сразу на «ты»: зови меня тетей Адой.
Пружина внутри Жени разжалась – с ней будет легко и просто, не то что с Зоей. Из кухни в гостиную неслись такие неимоверные запахи – то ли утки с яблоками, которую Женя пробовала раз в жизни, то ли запеченной свинины. В большой гостиной с бархатными портьерами, среди ореховой мебели, было тепло и уютно. На стенах развешаны фотографии приятного мужчины средних лет.
– Это мой муж Петр Иванович, он был артистом Малого театра, рано ушел…
«Из театра или умер?» – подумала Женя. Адель с гордостью повторила про театр несколько раз за вечер. Стол являл собой произведение искусства: на пурпурной скатерти громоздились бутылки и салаты, фрукты в хрустальной вазе.
– Кушай, моя дорогая, – Адель положила на тарелку Жене целую маленькую птичку с румяной корочкой, – это куропатка.
Костя налил себе холодной водочки, а дамам десертного. Женя ела, вытирала губы крахмальной салфеткой, боясь перепутать ножички и вилки – что чем есть, и думала: почему люди из этой среды так любят общаться за столом, прямо прилив сил, бодрость чувствуют? От полного кармана или из-за гостеприимства, любви к друзьям, родственникам? И праздника им не надо, чтобы расщедриться. Сколько она потратила времени, чтобы все это настряпать, а когда читать книжку, слушать музыку? Ада стала расспрашивать про МГУ, про учебу на истфаке.
– У нас на третьем курсе началась специализация, я же на искусствоведении.
– И чем увлекаешься?