Страница 186 из 300
Женя часто-часто закивала головой. Сердце разрывалось от переполняющих ее чувств. Никогда потом она не любила Костю так сильно, как в эту минуту. Если то, что было до сих пор, являло собой необъятную радость, то теперь она была счастлива. Наверное, еще и потому, что захлопнулась та страница ее жизни, Масловка.
– Костя, любимый мой, но ведь я сейчас ничего не зарабатываю, – робко вставила она словцо. – Как мы будем?
– Не говори глупостей, – шутливо обиделся он, – как-нибудь уж я тебя прокормлю, заканчивай спокойно учебу. – Ему хотелось сознаться, что работает волшебником. – Собери свои вещи, что тебе необходимо.
– Всего одна сумка наберется, – с готовностью сказала Женя, все еще боясь, что он раздумает.
– Зачем тебе тащить самой, у меня есть дружок с машиной, Равиль Юршов, приедем и заберем твое богатство, погляжу на твою бабушку.
«Как на собаку или кошку», – мелькнуло в голове, но эйфория захлестывала ее, как теплая морская волна.
Она распахнула дверь, вприпрыжку вбежала к Надежде Николаевне, в комнату, которая теперь будет только бабушкиной, хватит, надышалась сыростью!
– Бабуля, я переезжаю к Косте, он хочет, чтоб мы жили вместе.
Бабушка сидела за столом и занималась таким скучным делом – перебирала не то фасоль, не то гречневую крупу, Женя на радостях не разобрала. От ее бурного сообщения очки в роговой оправе полезли на лоб.
– А не порешь ли ты, как всегда, горячку, вы только месяц как познакомились?
Женя не слушала ее, она включила приемник, чтобы поймать созвучную ее настроению веселую музыку. Но бравурную советскую песню заглушила Тамара, заночевавшая в Москве, вылетевшая черной птицей из своей комнатухи.
– Содержанка! – крикнула, распаляя себя, не удосужившись закрыть дверь в коридор – чтоб соседи слышали.
– Заткнись, – незло попросила Женя.
А бабушка предъявила, можно сказать, ультиматум:
– Держи рот на замке, когда Костя с товарищем приедет, не то башку снесу, слышишь?
– Пусть не ломает мне жизнь! – воскликнула Женя, – и с показным смирением взглянула на бабушку: – Ну пусть ее не будет. Сделай так!
На следующий день бежевая «Победа» вкатила во двор с набережной, вызвав охи да ахи бесформенных теток, рассевшихся на скамейках, словно караулящих свое исподнее и постельное на жестких веревках. Хлопнув дверцей машины, вместе с Костей вышел Равиль Юршов, его институтский товарищ, московский татарин, рыжеватый, тоже в очках. «Под себя ли он подбирает очкариков?» – подумала принаряженная в пеструю блузку Женя, гордо выходя им навстречу. Равиль жеманно пожал ей руку, одни пальцы, только что не поцеловал, а Костя со смешком сказал:
– Ну, ну, окоротись.
«Конечно, гордиться было нечем, сермяжное убожество их двора больно ударяло», – думала Женя, а гостям еще предстояло увидеть почти деревенский коридор на первом этаже, с мрачным проемом кухни и две их комнатенки с выгородкой, похожей на плохо пришитый рукав. Седоволосая, аккуратно постриженная в кружок, Надежда Николаевна, такая худая, что, казалось, выпрыгивала из своего извечного шерстяного платья, украшенного янтарным сердечком брошки, старалась как могла. Все это смахивало на «Бесприданницу» Островского. На столе стоял еще теплый ее фирменный пирог с капустой, фаянсовая салатница с винегретом, горка хлеба и калачи в пластмассовой хлебнице. Разномастные бокалы. Женя вдруг увидела иными глазами эти чучела жизни, с которыми пообвыклась, и помидорная краска залила ее щеки и шею. А бабушка, за колченогим столом – хоть бы хны! Весь ее вид, сморщенное личико в увесистых очках словно говорило: не одни мы такие. Главное, чтобы душа не была пустой, как осенний лес. От душевной полноты она ласково, но с достоинством улыбалась, резала пирог, разливала наливку, выставляла не вязавшиеся со всем остальным тяжелые подстаканники, нарезала привезенный торт. Легкая, даже грациозная, несмотря на сутулость, скользила между двумя гостями, выговаривая как собственное извинение:
– Я ведь ее одна воспитывала, что ты странно смотришь, Женя, что тут стыдного? Бывают матери-одиночки, а я бабушка-одиночка. Мало ли что? Вышло так. – И дальше уважительно: – Вы, наверное, понимаете, Константин Сергеевич, как Женя мне дорога, вы уж не обижайте ее, постарайтесь понять…
– Что вы, Надежда Николаевна, и волосок не упадет с ее головы, – заверил Костя.
Но разговор не клеился, Жене было стыдно за бабушку. Попив чая с засахаренной смородиной, все поднялись. Равиль по-шоферски вынес нехитрый Женин скарб. На лице Надежды Николаевны застыло недоумение, что долгого разговора не получилось. Что она за торт подарила внучку не жениху и не мужу, не поймешь кому! Все три соседки – Надька с тазом в руке, подслеповатая, а на самом деле зоркая Клавдия и задрыга Тая, прибежавшая из ЖЭКа пообедать, как почетный караул, выстроились, каждая у своей двери, да так и застыли с полуоткрытыми ртами, только разбитная Тая подмигнула и сделала рукой под козырек. Когда они вернулись на Сивцев Вражек, Женины платьишки заняли всего две вешалки в шкафу, белье и того меньше, всего одну полку, а Костя сварил дымящийся кофе. Женя, положив ладонь на его широкую кисть, спросила как ни в чем не бывало:
– Как тебе моя бабушка? – Ей не терпелось узнать, какое впечатление на него произвело все увиденное.
Но Константин был немногословен, вольготно расположился в кресле и затянулся сигаретой.
– Ты для нее значишь очень многое, твоя бабушка, по ней видно, столько пережила в жизни, – он задумчиво затянулся, – как, впрочем, и все их поколение, – Костя говорил, растягивая слова, медленно, со значением.
– Да, да, – горячо подхватила Женя, она снова любила его так сильно, безмерно, что дыхание распирало грудь. – Ей было тридцать лет, когда умер дед от операции аппендицита, они были очень идейными, знаешь… рабочие кружки, увлекались революцией.
– Вот и доувлекались, полстраны в лагерях, а вторая на войне полегла.
– Но они же не знали, бабушка написала такие замечательные записки, там про их с дедом любовь… – Женя видела, что ее сбивчивые слова повисают в воздухе.